Из космического далёка, прямо из Главного пояса астероидов, на Землю обрушился метеорит. Он принёс проклятие: страшный вирус, который расползся по планете и навеки отнял у человечества возможность наслаждаться вином. Мир окутало отчаяние, люди потеряли всякую надежду на возвращение к прежнему укладу. Но когда тьма сгустилась до предела, внезапно забрезжил луч света. Имя этого яркого луча надежды — Леонид Петрович Кабачков. Нет, он не воспетый герой мифов, а всего лишь токарь с троллейбусного завода.
* * *
— Я, между прочим, Люда, исчезающий вид, — сказал Леонид Петрович, накалывая на вилку кусочек солёного огурца. — Как никак, последний пьющий человек на планете.
— Тьфу на тебя! — выругалась супруга Леонида Людмила. — Трепло запойное.
Она стояла у плиты с полотенцем на плече, а в красной кастрюле бурлил борщ. Аромат овощной поджарки витал в воздухе.
— У меня, знаешь ли, и документ официальный имеется.
Из кармана брюк Кабачков вынул небрежно сложенный в несколько раз лист. Петрович развернул его, задумчиво пробежал глазами и лишь затем показал жене.
— На вот, смотри! Тут же чёрным по белому написано: Леонид Петрович Кабачков — последний пьющий человек на планете Земля. И печать целого института стоит. Вот!
— В том-то всё и дело, что последний, — Люда устало вытерла руки полотенцем. — У других вон мужья... ну, просто мужья. Трезвые. Работящие. Хоть бы раз ты что-то в дом принёс, а не из дома...
Она посмотрела на него с обидой.
— Ты мне «Айфон» когда обещал? А путёвку в Анапу? Хоть разочек бы почувствовать себя как все.
— Дура! Да меня беречь нужно. Я ж единственный экземпляр. Сейчас вся мировая наука заинтересована, чтобы я, так сказать, пил.
— Ты лучше бы на завод возвращался. Там поди станок твой токарный уже на запчасти растащили. А ты тут сидишь, спаситель хренов.
Леонид Петрович молча наполнил цветастую пиалу водкой, запрокинул голову и выпил содержимое до дна. Морщинистое лицо на мгновение скукожилось, а в глазах появился блеск.
— Так я же для науки стараюсь, Люда. Возможно, меня к награде представят ещё при жизни.
— Да ну тебя к чёрту, вместе с наукой, — воскликнула супруга Кабачкова, кинула в мужа полотенце и тут же выбежала из кухни.
— Они говорят, что из моей крови им какой-то там белок нужно получить! — крикнул вслед убегающей жене Петрович. — А для этого я должен бухать как кочегар. Наука ведь дело тонкое.
«Может, она меня не любит? — подумал Петрович и ещё немного плеснул в пиалу прозрачной жидкости. — Одни «Айфоны» на уме, да путёвки эти. Нет, любит. Она у меня хорошая. Не всякая баба выдержит такого, как я. Точно любит».
Когда Люда вернулась на кухню, Петрович уже спал в стареньком кресле. Люда накрыла его пледом и выключила свет.
* * *
В лаборатории было тихо. Петрович сидел в специальном кресле, а из головы торчали провода. Владлен Владленыч, так звали профессора, смотрел в монитор, сидя за рабочим столом, и что-то записывал в блокнот.
– Да не могу я больше так, – сказал Леонид Петрович, осушив очередной стакан армянского коньяка. — Даже ради науки не могу. Понимаете, профессор?
— Да поймите же вы и меня, голубчик, – ответил профессор, поправляя очки на переносице. – На вас смотрит весь мир. Вы наша единственная надежда.
В воздухе повисла неудобная пауза. Владлен Владленыч встал из-за стола, заложил руки за спину и начал расхаживать по кабинету, изредка посматривая на подопечного.
— Понимаете, Леонид Петрович, — заговорил профессор после непродолжительной паузы. — Этот коварный вирус интегрировал в ДНК человека новый, нерабочий вариант гена ALDH2.
Петрович смотрел на профессора сквозь алкогольную пелену и толком не понимал, чего хочет от него человек в белом халате.
— Зачем мне всё это? — наконец спросил Кабачков. — Для чего мне забивать этим голову? Я всё равно ни черта не смыслю в этих ваших генетических вопросах. Вот резьбу на валу нарезать — это да, я могу.
— Из вашей крови, голубчик, мы должны получить специальный белок-катализатор, который при попадании в организм нейтрализует ацетальдегид.
Кабачков закрыл глаза, а потом воткнул в голову постоянно выпадающий красный провод датчика.
— Погубит меня ваша наука, профессор. Я уже на коньяк смотреть не могу, а вино вызывает изжогу. Про водку я вообще молчу — от водки дурным становлюсь сразу.
— Ну это ничего. Так сказать, побочный эффект. Вам же памятник поставят при жизни, если вы спасёте человечество.
— Да идите вы к чёрту с памятником! Конечно, поставят мне памятник. Вот только на кладбище. И эпитафию напишут: «Спился ради всего человечества».
Профессор подошёл к специальной установке, в которой сидел Кабачков.
— Дай-ка я, голубчик, реакцию проверю. Потерпи немного.
Он достал из нагрудного кармана небольшой фонарик и принялся поочерёдно направлять луч света в каждый глаз Кабачкова.
— Всё прекрасно, — пробурчал себе под нос Владлен Владленыч.
Он убрал фонарик в нагрудный карман и вернулся за стол.
— Вот раньше, профессор, бывало как: утром проснёшься с бодуна, наскребёшь мелочишку по карманам и в магазин. А денег в аккурат на чекушку беленькой. Но зато какая ценность в этой чекушке. Выпьешь сто грамм и смотришь на неё, предвкушаешь остатки. Жить сразу же не терпится. Можно и поговорить по душам. А сейчас, когда всего в достатке, пить больше не хочется. Ну нет трудностей и страданий, а потому вся ценность теряется. Понимаете?
— Нужно ещё потерпеть ради науки, Леонид Петрович. Экономики крупнейших стран мира трещат по швам. Больницы вон переполнены людьми с абстинентным синдромом. Здравоохранение перегружено. Вы хоть понимаете масштаб проблемы?
— Ну а мне то что? Я рыжий, что ли, за всех отдуваться?
— Я сегодня же поговорю с начальством. Думаю, они пойдут на встречу и выделят для вас «Мерседес» с водителем и ежемесячное пособие. Постараюсь, чтобы вы не в чём не нуждались.
«Ну тут сам бог велел потерпеть ради науки, — подумал Леонид Петрович. — Всё же хороший мужик, этот профессор. Глаза у него честные, да и дело своё знает. А Людка-то как обрадуется. Может, и пилить меня будет меньше».
* * *
На следующий день соседи Кабачковых обсуждали чёрный «Мерседес», на котором привезли Леонида Петровича из института. Люда сияла как мартовский лёд, когда к их деревянному бараку подкатила роскошная машина и при всём честном народе водитель открыл заднюю дверь, чтобы выпустить Кабачкова. Людмила смотрела не столько на машину, сколько на соседок, на их открытые рты.
— Ну, а я тебе что говорил? — сказал Петрович, выходя из «Мерседеса». — Я теперь человек уважаемый. Обо мне даже в газете написали.
«Наконец-то!» — кричало всё её естество.
— Какой же ты у меня красивый, Лёня, — сказала Люда, и глаза её наполнились блеском.
— На вот, — Петрович протянул пакет, забитый всякой всячиной. — Ананасы тут, колбаска копчёная. Так, всего помаленьку.
«Интересно, — думал Петрович, разглядывая счастливые глаза жены. — Это её так «Мерседес» впечатлил или она за меня действительно рада?»
Когда супруги поднялись на этаж, Леонид приобнял жену за талию, но она одёрнула его руку, сказав: «Не сейчас, Лёня. Ты же пьяный. У нас гости будут, ты давай... держись».
Вечером в семье Кабачковых был праздничный ужин. Пришли соседи по этажу. Леонид Петрович был облачён в старый свадебный костюм, а Людмила надела красивое платье, которое было куплено для поездки на море.
За столом обсуждали мировой кризис и калитку палисадника, которую на прошлой неделе сломали малолетние хулиганы из соседнего дома. Петрович пил коньяк, закусывая консервированными ананасами, а круглолицый сосед из восьмой квартиры пристально наблюдал за процессом. В какой-то момент Петровичу стало совестно, и он убрал бутылку от греха подальше.
* * *
— Когда метеорит-то этот бахнул, я ж в охотничьей заимке был. Совершенно один. Полез в погреб за огурцами и услышал грохот.
Рассказывал Петрович молоденькой лаборантке, развалившись в красном дерматиновом кресле. Профессор Владлен Владленыч задерживался, и Петровичу ничего не оставалось, как ожидать профессора в коридоре института. Благо рядом была симпатичная лаборантка Наташа, которая с удовольствием слушала истории Петровича.
— Как интересно вы рассказываете, Леонид Петрович, — сказала Наташа. — Вам бы романы писать.
Она сидела на соседнем диване, подперев подбородок рукой, и слушала хриплый голос собеседника. Их разговор прервал Владлен Владленыч. Он подошёл к кабинету под номером 13 и отпер ключом дверь.
— Нус, прошу, — сказал профессор и поманил рукой Петровича. — Вы, наша гордость и надежда.
— Да какая там гордость, — пробубнил себе под нос Кабачков и вошёл в кабинет.
«Хороша Наташка, — думал Петрович, глядя профессору в глаза, пока тот пристёгивал его ремнями к креслу. — Красивая, должно быть, умная, коли работает в институте, но я Людку люблю. Людка зрелая и мудрая. Людка меня с полуслова понимает».
— С чего сегодня начнём, голубчик? — улыбнулся профессор, покончив с ремнями. — Армянский пять звёзд или, быть может, бразильский ром?
— Да мне всё равно. Хотя нет, давай водочки. Устал я от коньяков этих.
Профессор налил в гранёный стакан грамм сто пятьдесят и поднёс к губам Петровича. Когда с водкой было покончено, профессор принялся нажимать разноцветные кнопки на главном пульте управления. Что-то зажужжало и запищало в стальной утробе установки. Петрович напрягся, а лицо его при этом стало красным. На морщинистом лбу набухла вена.
Уже через час спаситель мира ехал домой. Откинувшись в удобном кресле, Леонид Петрович смотрел на мир из окна «Мерседеса». Серые угрюмые лица горожан и закрытые алкомаркеты напоминали Петровичу о недавней трагедии. Лёгкая музыка ласкала слух. Машина покачивалася на дорожных волнах, убаюкивая усталого Кабачкова.
«Ничего, скоро всё изменится. Я обязательно справлюсь, а по-другому и быть не может».
* * *
Две недели подряд Петрович провёл в лаборатории. Он пил коньяк, вино, шампанское и даже портвейн «Три топора». Профессор трудился не покладая рук. Они не единожды были близки к заветному результату, но каждый раз, когда они подбирались к разгадке, всё внезапно становилось ещё запутанней. Будто какая-то невидимая сила мешала им это сделать. Профессору даже звонили сверху и просили ускориться.
Тяжко было Петровичу все эти дни, но он держался. И единственное, что занимало его замутнённый разум, когда он сидел в специальном кресле установки, это отношения с Людой. Он не мог понять, чего она всё-таки хочет. И нужен ли он ей без «Мерседеса» и гонорара.
Когда профессор сообщил Петровичу, что ближайшую неделю, придётся безвылазно просидеть в лаборатории, Петрович послал светилу на три буквы и сказал, что больше не хочет спасать человечество, а хочет просто жить, как раньше: ходить каждое утро на любимый завод и ездить по выходным на охоту или рыбалку. Профессор назвал его сумасшедшим и
