она называлась. Будто про меня всё было написано.
Жэка забыл, о чём ещё хотел сказать. Незнакомец смотрел на него, как на свой пустой стакан, но взгляд был пронзительный и удивлённый.
- Вы читали мою книгу? - произнёс он с удивлением.
- Какую твою? - не понял Жэка.
- «Месяц до приказа». Это моя книжка. Я про свою службу написал когда-то.
Теперь Жэка замер и внимательно рассматривал незнакомца, потом хлопнул себя по коленкам и вскочил со стула:
- Ну конечно! Я не ошибся! Где я мог тебя… Вас, - запнулся он. – Видеть! Ну конечно! На обложке! Как же можно узнать человека через столько лет! Я же говорил, что у меня память ого-го! Так это Вы! Нет, я это так не оставлю!
Он схватил пустую кружку со стола и метнулся к барной стойке, откуда послышался его громкий голос:
- Стасик, родной, я же говорил, что всё будет ОК! Сейчас я тебя выручу!
Он что-то быстро-быстро начал говорить бармену, после чего вернулся за столик к тому, которого он уже не мог считать незнакомцем.
- Такое только в кино бывает, - возбуждённо заговорил он. - Я вашу книжку под подушкой хранил. Помню фото на обложке, а вот фамилию… как же фамилия, - он даже зажмурился, вертя пальцем у виска. – Как же там…
- Там было написано «Юрий Патраков», - произнёс незнакомец и вылил остатки водки в стакан.
- Точно! - снова подпрыгнул Жэка. – Юрий Патраков! Хотел бы с Вами познакомиться! Жэка, как меня здесь называют, - стоя у стола, он кивнул головой и сел на стул, не сводя глаз с автора, любимой когда-то, книжки.
- Так Вы писатель! - произнёс он с уважением. - Всегда уважал тех, кто может то, чего не могу я.
В это время бармен подкатил тележку. На столе оказались рюмки, бутылка водки, бутерброды с красной икрой, хлеб, тарелки с нарезкой. Пустая посуда со стола исчезла, как сигнал для обновления отношений.
Перемены на столе не вызвали перемен в настроении нового знакомого Жэки.
- Значит, Жэка, - произнёс он. – Неожиданное знакомство в неожиданном для меня месте.
Жэка суетился за столом с видом радушного хозяина, разливая по рюмкам.
- Только должен сказать, вынужден сказать, что я не писатель, увы. Давно не писатель. Я главный редактор. Чиновник. Администратор, если хотите. Не называйте меня писателем, - он говорил, наблюдая за суетой Жэки. – Я отвык от такого обращения.
- Жэка протягивал ему одну из рюмок:
- Предлагаю и очень хочу за знакомство, которое никогда не забуду как подарок судьбы!
- Право, не знаю. Не ожидал. Мои мысли далеки от новых знакомств. Будем знакомы. Вы Жэка, очень приятно. Зовите меня просто, Юрий.
- Это по-нашему! Только давай сразу на «ты», - подбодрил его Жэка и они выпили, чокнувшись, после чего обратились к закуске.
- Согласен, - кивнул головой Юрий. - Теперь всё, как в другой жизни. Может, поэтому я оказался здесь, в месте, далёком от литературы, - он покрутил вилкой в воздухе. - Я помню мир литературы и помню то время, когда хотелось писать, творить и получать от этого удовольствие, а не деньги. Было такое время, когда первого было больше, чем второго и страну наполнял мир литературы. Время, когда за книгами записывались в очередь.
Жэка глянул на него удивлёнными глазами, но Юрий не замечал:
- Да, тогда литература правила наравне с официальными законами и почиталась наравне с ними. Я считал свой труд важным и полезным, потому что мои книги читали, а меня называли писателем. Это наполняло мою жизнь смыслом, желанием жить, - он посмотрел на Жэку. - А теперь?
- Что теперь? - Жэка протянул ему полную рюмку, которую Юрий взял.
- Теперь? - Они выпили.
- Теперь нет ни смысла, ни желания. Знаешь, Жэка, я смолоду не любил кладбища. Кресты, могилы, памятники. Когда оказывался там, возникало желание бежать прочь. Теперь у меня возникло вдруг такое чувство в книжных магазинах, Жэка! - он грохнул кулаком по столу. - Как на кладбище! Только вместо крестов и могил всюду бесконечные обложки и обложки, яркие, как мухоморы. Жэка! Я начал чувствовать, что мне хочется бежать оттуда, как с кладбища, не пойму даже, почему, - он пожал плечами. – Может, от бессилия, что невозможно охватить разумом это бескрайнее изобилие информации и всё прочесть, а может, от ощущения, что все эти яркие обложки затмевают собой смысл содержимого, превращая книги в настенные картины, а не в источники разумного, доброго, светлого. Но мне там не по себе, Жэка! - шёпотом добавил он.
- Я не помню, когда последний раз был в книжном магазине, - дружелюбно отозвался Жэка.
- Неудивительно. Мир литературы остался в прошлом, он превращён в прошлое, а ты живёшь в настоящее время, в мире рекламы, которой правят торгаши, а не литература. А я, когда выхожу из книжного магазина, чувствую себя контуженным.
Меня не покидает одна мысль, не даёт мне покоя, Жэка, - он придвинулся ближе к столу и наклонился над ним, словно хотел сказать какую-то тайну:
- Все эти авторы пишут и пишут бесконечно новые и новые книжки, а зачем, Жэка?! Зачем?! Ведь в мире давно всё лучшее уже написано и лучше этого уже никто не напишет, Жэка! Надо только всё написанное прочитать! Человеку достаточно в начале жизни прочитать несколько книг, чтобы захотеть на всю жизнь стать человеком!
Юрий словно опомнился и распрямился, отодвинувшись от стола:
- Раньше читали. И ты читал, помнишь. Да, другая жизнь была. Разве могу я забыть те книги, что вывернули мою душу наизнанку, прочистили мои мозги и сделали меня человеком?! Есть такие книги. Они айсбергами возвышаются в книжном море. Встреча с ними остаётся навсегда, - Юрий незаметно для себя разгорячился. Слова его звучали торопливо, словно он спешил избавиться от того груза, что обжигал его душу.
- Разве забудешь из далёкой юности «Трудно быть богом»? А «Лезвие бритвы»? Это невозможно. А «Собачье сердце»? Я не могу, - покачал он головой. - Эти книги сделали из меня человека, я полюбил читать. Можно есть, пить, дышать не потому, что любишь это дело, а потому, что это надо делать. А читать надо любить, Жэка, чтобы почувствовать вкус к жизни, а не к пище или питью напитков.
Жэка протягивал ему полную рюмку, явно проявляя интерес к словам:
- Я согласен с тобой. А твой журнал? Вы какие рассказы печатаете? Новые или те, что давно написаны?
Юрий выпил и посмотрел на Жэку. В глазах его блестели слёзы.
- Потому я и здесь, - тихо произнёс он, опустив голову. - Да, мы печатаем. Печатаем…. Наш журнал, наша редакция, должна выживать не в мире литературы, а в мире бизнеса. Это сегодняшний день, - он опять смотрел в стол и говорил неохотно, с горечью в голосе, словно оправдывался перед самим собой:
- Мы литературный журнал, но печатаем не те рассказы, которые заслуживают этого.
- Как это? - удивился Жэка.
- Нам автор платит за публикацию своего рассказа. Такие рассказы мы печатаем. Это коммерция. Не литература, - слова звучали в полной тишине, как в зале суда при оглашении смертного приговора. Юрий сидел с видом осуждённого, осудившего самого себя по зову совести, уставшей от насилия над ней.
Жэка старался поддержать его своим оптимизмом:
- Понимаю вас. Выживать надо. Это нормально и дай бог вам всем хорошей зарплаты.
- Нормально? - прервал Юрий, усмехнувшись. - Может, для завода это нормально, выпускать болванки, какие нужно. Нет, брат, литература ценна сама по себе, а не угодой чужим вкусам и кошелькам. Так что, занимаюсь я не литературой, а коммерцией. За счёт тех авторов, что печатают у нас свои рассказы. Я не могу называть их писателями. Для меня они авторы своих текстов. Не более. И я не писатель. Бизьнесмен с мягким знаком, - пошутил он.
- Почему с мягким? - не понял Жэка шутки, мотая головой от выпитого.
- Так мягче падать, - грустно улыбнулся Юрий. – Падать в своих глазах. Спасибо тебе, Жэка, - добавил он.
- За что?
- За компанию. Очень гадко у меня на душе. Не знаю. Как бы выбрался без тебя. Возьми меня к себе на завод, что ли.
Его слова отрезвили Жэку:
- Ты о чём?! - на его громкие слова бармен повернул голову.
- Ты писатель! И для меня и для всех! - он даже привстал со стула от силы своих слов.
- Я слесарь! А ты писатель! И должен писать! Писать про нашу жизнь, про то, что жить некогда!
- И ты будешь читать? - услышал он в ответ тихий голос, который усадил Жэку обратно на стул.
- Вот видишь. Молчишь. Зачем всё это? Кому это надо? Может, моё место здесь, рядом с тобой, среди таких, как ты, которые не читают и не нуждаются в этом, а, Жэка? - Юрий не говорил, а шептал слова, будто из последних сил. - Я давно не пишу, и самое страшное то, что не чувствую желания писать. Недавно проснулся с этой мыслью, и мне стало противно.
Жэка энергично закивал головой:
- Вот-вот, это всегда так с похмелья. Жить не хочется и всё противно. Сам себе противен, пока не подлечишься.
Юрий всерьёз воспринял его слова, угнетаемый своими чувствами, от которых он не нашёл спасения в своём случайном пристанище:
- А как подлечиться мне, Жэка? Душу не подлечишь твоим способом. Уже много лет такие мысли не приходили мне в голову. Мои мысли были о типографской бумаге, о краске, о зарплате работникам, о тиражах и о финансах. Всё это есть, Жэка, а там… там пусто, - неожиданно выкрикнул он, стукнув кулаком в грудь, при этом чуть не упав со стула.
- Вы не должны так говорить! - Прервал его Жэка. Всё очень просто, - он снова протягивал полную рюмку. – Можешь считать это голосом народа, - улыбнулся он. - Ведь здесь всегда собирается народ, а не ваши писатели. А я самая что ни на есть часть народа. Так вот что я тебе скажу, дружище. Всё станет у тебя на свои места, когда ты снова начнёшь писать. И душа твоя потянется к жизни, а не сюда, в пивнушку, потому что будет делать то, что ей нравится.
- Зачем, Жэка?! В магазинах книжные кладбища! На это больно смотреть. Чтобы пополнить такое кладбище? А смысл?
Они снова выпили. Жэка, всегда компанейский балагур, душа любой компании и весельчак, сам не ожидал, что способен на такие слова:
- Смысла нет потому, что ты его не там ищешь, - голос его звучал сердито. Он чувствовал себя сердитым. Он должен объяснять простые «вещи» тому, кто способен на невероятное. Тому, кто пишет КНИГИ?! Это раздражало его:
- Для тебя смысл в том, чтобы писать книги! Я так понимаю, - добавил он уже тихо.
Несколько минут они сидели молча. Жэка ждал, когда улетучится из него непривычное сердитое чувство, а Юрий, похоже, приходил в себя от неожиданных слов. Его охватило удивление от того, что эти слова не пришли ему самому. «Как просто! Писать и не думать, для чего? Писать, потому, что хочется!»
- Я говорил, что наш журнал печатает платные рассказы, за деньги, - говорил он спокойным голосом, без былой горечи. - Но я никогда не перестану удивляться талантливости наших людей, Жэка. Присылают такие рассказы, что диву даёшься. И ведь простые люди, не писатели никакие. Словно брызги таланта рассыпаны невидимой рукой над страной, и они не дают людям покоя. Удивительно!
Он недоумённо покачал головой и с благодарностью посмотрел на Жэку. В его голосе не чувствовались пьяные нотки;
- Согласен с тобой, Жэка. Эти люди присылают нам свои работы без всякого смысла. Мы не печатаем их, потому что у них нет денег для этого, а у нас нет возможности. Но они присылают. Пишут и присылают, и не ищут в этом какого-то смысла, а просто потому, что
