В нашей семье царил хаос, рожденный из великой и святой лени. А если точнее — из спора о том, чья очередь выносить мусорное ведро.
Дело шло к вечеру, напряжение достигло пика. Папа, устроившись в кресле с видом на мученика раннехристианской эпохи, доказывал, что он «целый день таскал кирпичи виртуально», имея в виду работу за компьютером. Мама, с лицом человека, который вот-вот откроет в себе дар телекинеза, чтобы силой мысли отправить пакет к контейнеру, парировала: «А я, значит, воздухом в офисе дышала? И ужин сам себя приготовил?»
Я, как старший и разумный шестнадцатилетний отпрыск, пытался сохранять нейтралитет, уткнувшись в телефон, хотя моя очередь была вчера, и это все прекрасно помнили. Воздух стал густым и тягучим, как кисель.
И тут на сцену вышла она. Пятилетняя Аленка, чье присутствие все благополучно забыли. Она сидела на полу и что-то усердно лепила из пластилина, причмокивая от натуги. Спор взрослых достиг своего апогея.
«Ладно!» — взорвался папа, применяя излюбленный прием мужской логики. — «Давай решим это цивилизованно. Камень-ножницы-бумага! Раз и навсегда!»
«Идет!» — с вызовом ответила мама, закатывая рукава, как будто собиралась не на дуэль жестами, а на боксерский поединок.
Они встали друг напротив друга, два взрослых, образованных человека, готовые силой мимики и случайности комбинации пальцев определить судьбу переполненного ведра с очистками. Я с иронией наблюдал за этим цирком.
«Раз-два-три!»
Папа выбросил «камень» (сжатый кулак). Мама — «ножницы» (указательный и средний палец). Камень, как известно, тупит ножницы.
«Я победил!» — торжествующе воскликнул папа.
«Нечестно! Ты всегда делаешь камень!» — взвизгнула мама.
«Это стратегия!»
Спор готов был перейти в новую, еще более абсурдную фазу, как вдруг раздался тихий, деловой голосок.
— Папа, мама, не ругайтесь. Я уже все сделала.
Мы замерли и повернулись к Аленке. Она сидела все так же на полу, с довольным видом наблюдая за нами. В ее пластилиновом мире, судя по всему, царили мир и гармония.
— Что сделала? — спросила мама, на мгновение забыв о своем гневе.
Аленка лучезарно улыбнулась и, указывая пальчиком с прилипшим фиолетовым пластилином в сторону коридора, просипела:
— Вынесла ведро.
В голове у меня что-то щелкнуло. Я первым ринулся в коридор. За мной, опешившие, папа и мама.
Мусорного ведра на его законном месте не было.
Мы втроем, как завороженные, высыпали на площадку. И застыли в немой сцене.
Ведро стояло аккурат посередине лестничной клетки. Ровно на полпути к заветному контейнеру. Видимо, сил донести его до конца у маленькой героини не хватило. Но намерение было столь твердым и очевидным, что это ведро, одиноко застывшее в центре вселенной, выглядело не как объект раздора, а как памятник нашей глупости.
Папа первым расхохотался. Заливисто, от души. Мама сначала фыркнула, потом присоединилась, уронив голову ему на плечо. Я просто стоял и ухмылялся, понимая, что только что стал свидетелем гениального хода.
Папа, все еще смеясь, подошел, поднял ведро и понес его вниз. Мама, вытирая слезы, пошла за ним.
Возвращались они уже вместе, держась за руки и мирно болтая. Аленка, тем временем, слепила из пластилина нечто, отдаленно напоминающее ведро, и гордо водрузила его на трон из кубиков.
Неловкость? Да. Нарушение всех санитарных норм? Безусловно. Но именно эта случайность, это детское «я все исправила», облеченное в такую непосредственную форму, нажало на какую-то невидимую кнопку «Выкл.» в нашем взрослом упрямстве.
С тех пор, когда спор заходит в тупик, кто-то из нас обязательно говорит: «Стоит ли доводить дело до того, чтобы ведро оказалось на лестнице?» И мы тут же вспоминаем тот вечер и смеемся. Потому что иногда единственным выходом из ссоры двух упрямцев становится тихий подвиг третьего, который просто очень хотел, чтобы мама с папой снова улыбались.
