красные — скальпированная рана...
Помню, Дима, как тебе бровь зашивали; она на кусочке ко-
жи висела, как чернеющая на ветке слива... Ты плакал, а я за
дверью сидел. Позже мы боялись показаться твоей матери,
ведь тебе голову перевязали... Бинты в крови... А этот рубец
на ладони — особая отметина того незабвенного падения с
ве́лика у поворота к булочной на Флотской улице... Ты, упав,
пропорол руку колючей проволокой... Эх, везло тебе с про-
волоками! Помню, как снова погнали в травмпункт... Весё-
лые были времена, гы-ы! – и Лепестков вновь пригласил
к столу коньячного халдея. Промокнул платком свой лоб.
— Новая игра, господа. Делаем ставки, – повторился дилер.
Но как-то приглушённо в этот раз. Без широкой улыбки и
глядя в глаза Лепесткову, умудрившемуся спустить в ту ночь
почти все свои деньги. Инспектор, всё слышавший и всё
прекрасно понимавший, не мешал исповедоваться посетите-
лю. А тот досаждал:
— А на работе у меня, Дим, одни крысы. Жирные и наглые, –
подвинув с напускным безразличием все свои последние
фишки и машинально сделав ставку, вывел сбивчивый Ле-
пестков. — Я же с Танькой закончил Плешку... Я не гово-
рил разве?.. Ну, мы же с ней в одной группе учились!.. Я
работаю в Райкхазинбанке... Глава отдела кредитования!..
Сложная работа, Дим. Мимо моих маленьких лапок прохо-
дят большие суммы денег. Господи, Димка! Сколько в мире
материальных радостей, в которых я отказываю себе из-за
хорошего воспитания. Иногда я думаю о тех типах, с кем ра-
ботаю... Все они благовидные сволочи и дураки. А дураки,
чтоб ты понимал, — это люди, которые смотрят на жизнь не
так, как я. Иногда мне кажется, что они счастливее меня, –
выводил заплетающимся языком всё ясно соображавший
Лепестков.
Он до поры́ отдавал отчёт каждой своей фразе, каждому
жесту даже тогда, когда приглашал к столу бледного юно-
шу с коньяком.
— Дим, деньги — это пустяк, – Лепестков теперь искренне
не хотел отыгрываться, и ему было наплевать на все преж-
ние проигрыши. — Я, видишь ли, машину продал, ну и от-
метив это славное дело, оказался здесь, хрен знает зачем. Не
помню с кем, с Васькой, кажется... Васька!.. Где мой Вася?..
Я без Васьки не играю!.. Слушай, Танька ушла к другому,
так на кой ляд мне деньги... У неё с новым, говорят, жизнь
в любви и согласии... Без скандалов... Да не бил я Таньку!
Честно, я не дрался почти никогда... Говорят, с ним ей даже
деньги не нужны... Ничего от него не надо, а он и не даёт!
А от меня ей всегда что-то было нужно... Я, Димка, редко
пью, но если выпиваю, то от души. Про таких, как я, гово-
рят: «Без ста граммов — ржавый трактор, выпил — новый
луноход!» – и Лепесток хихикнул. — Деньги, Дим, это мусор.
Но почему-то выбрасывать этот бумажный хлам всегда жалко.
Только вот не сегодня. На! – и игрок вытряхнул на стол
остававшиеся в кармане фишки. — На ну́жды казино! –
безрассудно-щедрый Лепестков стал застёгивать свой одно-
бортный пиджак.
Дилер не проронил ни слова, но и к игре не пригласил.
Он смотрел на Лепесткова и не улыбался. На самом деле
Назаров был разговорчивым малым, только не на работе!
Все его мысли струились бурным, но беззвучным потоком
в его голове. Сердце и душа Назарова отзывались нежным
состраданием ко всей спонтанной исповеди Лепесткова.
Он, конечно же, признал своего прежнего дворового прияте-
ля и бывшего одноклассника. Сразу узнал в отёкшем лице
Лепесткова черты изменившегося лика мальчишки из своего
двора, где прошло всё его детство. Вспомнил того, с кем
он когда-то — в далёком прошлом — проводил много вре-
мени в подвижных уличных развлечениях и за настольными
играми в уютном доме, бывая у того в гостях. Вспомнил
матчи со старшеклассниками на школьном футбольном поле;
в своей команде Назаров был вратарём. Оставшись внешне
сдержанным ко всем откровениям нетрезвого посетителя,
внутренне Назаров сочувственно клокотал: всё в нём за-
кипало, и его эмоции в адрес Серёги Лепестка бурлили.
Назаров был душевным человеком, и он негодовал в себе:
«Бежал бы ты отсюда, Серёга!»
Он хотел дать Лепестку номер своего мобильного теле-
фона, но не мог. Хотел встретиться с ним однажды, чтобы
наговориться обо всём и приехать с ним во двор детства,
навестив, быть может, кого-нибудь из их общих друзей. Он
сам был не прочь излить свою душу Лепестку, пожаловавшись
на растраченные в казино годы: «Сколько я прозевал, и сколько
ещё проморгаю, вглядываясь в жизнь заспанными глазами!»
Или так: «В мои тридцать восемь лет я держусь на этой прокля-
той работе только благодаря своей молодцеватой внешности.
Я — зави́дно нестареющий малый... И я знаю, как живётся
людям с нетрадиционной...» Но ход мыслей обрывался в голове
Назарова тогда как его нестерпимо тянуло обниматься со
злополучным игроком. Мечталось взбить его, как перьевую
подушку, своими длинными руками, похлопать покатые
скруглённые плечи Лепесткова. Дмитрию хотелось потрепать
седые волосы над ушами приятеля, погладить сальную плешь
своими крючковатыми пальцами и поцеловать его лоб. Но и
этого он не мог себе позволить: подчиниться одному из своих
эмоциональных порывов. Назаров стоял у стола и привычно
вёл игру. На работе он тщательно придерживался всего тради-
ционного вообще и старательно следовал своей профессио-
нальной привычке громко возглашать: «Ваши ставки, господа!»
— Ваши ставки, господа. Спасибо. Ставок больше нет! –
он взял со стола все фишки, отданные Лепестковым, однако,
не ввёл тех в игру. Просто отложил их куда-то в сторону,
поняв состояние посетителя.
Лепестков, тяжко поднявшись из-за стола, раскланялся с ди-
лером, кивнув куда-то в другую сторону. Он лихо клюнул
подбородком свою грудь и столь же быстро выпрямил шею,
развернувшись корпусом на одеревенелых ногах. Нацелив-
шись отбить чечётку, он только лишь лягнул пол каблуком.
— Пардон, не Сэмми Дэвис нынче, но так могу и врезать! –
и снова пнул паркет.
— Пора бы на свежий воздух, сударь, – произнёс бархатный
голос габаритного человека, подоспевшего на помощь к
инспектору.
Визитёр вяло поплыл к выходу, ведомый под руки двумя
мужчинами. Отойдя от стола и вполоборота повернув голову,
он озорно произнёс:
— Рад был встретиться с тобой, Димон! Ты не из болтливых,
однако. Понимаю, работа такая. Да... Всё хорошо, – и махнул
рукой. — О, мадам! – развязно обратился он к инспектору,
воздушно чмокнув того через плечо звонким «м-мэ». — Вы
тоже служите сатане, милая! Ай-ай-ай, как не хорошо! А я
отменно считаю и вычислил сумму всех чисел на колесе
вашей чёртовой рулетки: число зверя!
Сделав несколько шагов и одёрнутый пару раз охранником
банкир у самого выхода из зала выпалил в инспекторское ухо:
— А из банка, Дим, я уволился! Или меня уволили, хе. Не
всё ли равно, впрочем?! Да… И карты ваши — дерьмо. Один
обман. Ду́рите пролетариат, Димка!
— Всегда вам рады. Заходите снова, – из глубины зала ото-
звался Назаров, выдав вдогонку Лепестку изжёванную фразу.
Он проводил взглядом квадратный выбритый затылок Сер-
гея, убранный кожными складками.
Инспектор с охранником выпроводили тёпленького гостя.
Дилер, ни разу не улыбнувшись, смотрел ему вслед. Как и
потом поглядывал на дверной проём, в котором растаял туч-
ный приятель детства — Серёга Лепестков в своём пиджаке
над несвежей сорочкой, в петле оранжевого галстука, осла-
бившего свою удушающую хватку. На краю стола Назаров
вдруг заметил забытый игроком платок в крупную клетку;
протянул руку и убрал его со стола.
— Долдонил, как старый во́рон: «Ничего кроме фишек на
столе, господа!» – ругал себя Назаров. И вдруг расчувство-
вался. Тощий инспектор, вернувшись в зал, покосился на
коллегу. Лицо Назарова виделось ему опрокинутым и иска-
жённым; приметил знакомую чёлку над челом дилера — она
как-то раздвоилась, а старый шрам над бровью стал более
заметен. Румянец на щеках поблек, но капли пота сильнее
проступили в складках лба Назарова. Крупные губы поте-
ряли прежнюю влажность и стали подвижными, глаза за-
слезились, усики запрыгали. Галстук-бабочка над кадыком
мелко задрожал.
