Он привёз её в эту квартиру накануне свадьбы. Комнаты пахли пылью и чужими жизнями, но для них двоих это был Эдем. Леонид, высокий, порывистый, с горящими глазами, обнял Лику за плечи и сказал, глядя в запылённое окно: «Смотри, здесь мы будем счастливы. Я напишу великий роман, а ты… ты будешь моей музой».
Лика, хрупкая, как стебелёк, лишь кивнула, прижимаясь к его груди. Она не хотела быть музой. Она хотела быть его женой. Строить дом, а не ожидать у его подножия вдохновения.
Их жизнь началась с розового тумана влюблённости, но туман быстро рассеялся, упёршись в суровые стены быта. Леонид писал. Вернее, сидел за столом, уставившись в лист, или читал вслух отрывки, полные метаний и страданий. Он творил свой мир — сложный, трагический, прекрасный. А реальный мир оставался за его дверью. В нём жила Лика.
Она стирала его единственную хорошую рубашку, варила суп из того, что было, и молча слушала, как он говорит о гениальности, недооценённости, о том, как мелочная жизнь съедает талант. В его словах была жертвенность. Но настоящая жертва была немой. Она приносилась каждый день на алтарь его творчества: её усталость, её несделанная карьера чертёжницы, её тихие мечты о ребёнке, которые тонули в его монологах о невозможности принести в этот жестокий мир новую жизнь.
Иногда, по ночам, глядя на его спящее, вдруг ставшее детским лицо, она ловила себя на мысли о странной, колючей зависти. Он жил в эпицентре собственной драмы, он страдал красиво, литературно. А её страдания были приземлёнными: кончились деньги, прорвало трубу, соседка опять жалуется на шум (это Леонид, вдохновившись, ходил по комнате). Ей завидовала не другой женщине, а интенсивности его существования. Он горел, а она тлела, согревая его.
Шли годы. Стены узнали их ссоры. Он кричал: «Ты не понимаешь! Ты никогда не поймёшь, что такое творить!» А она молчала, заливая своё горе холодным чаем. Её молчание злило его ещё больше. Оно было глухой стеной, о которую разбивались все его витиеватые фразы.
Потом грянули девяностые. Эпоха рухнула, как карточный домик. Великий роман Леонида, всё ещё недописанный, стал никому не нужен. Он сломался. Из высокого, пафосного юноши он превратился в озлобленного, рано постаревшего мужчину. Теперь он не творил — он пил. И его монологи о гениальности сменились горькими речами о несправедливости мира.
И вот тут в Лике что-то перевернулось. Раньше она служила гению. Теперь же она увидела перед собой просто человека — слабого, испуганного, сраженного. И её любовь, которую он так долго не замечал, из романтического чувства превратилась в нечто иное — в силу, в стержень.
Она вышла на работу. Устроилась в конструкторское бюро, где когда-то мечтала работать. Чертила дни напролёт, её пальцы, когда-то перебирающие страницы его рукописей, огрубели от карандаша и линейки. Она возвращалась поздно, валилась с ног, но в доме всегда была еда, чистая одежда и поразительное, невозмутимое спокойствие.
Однажды вечером Леонид, видя, как она, побледнев, считает деньги до зарплаты, сорвался: «Хватит это терпеть! Уходи! Я тебя в могилу сведу!» Он ждал слёз, упрёков, наконец, конца этой мучительной пьесы.
Но Лика подняла на него глаза. В них не было ни упрёка, ни обиды. Была лишь усталая нежность.
«Куда я уйду? — тихо спросила она. — Это мой дом. Ты — мой муж».
В этих простых словах не было ни капли пафоса. Была лишь железная правда всей её жизни. Она не служила гению. Она любила человека.
Эта тишина после её слов оказалась громче любого крика. Что-то в Леониде дрогнуло, надломилось и… начало выпрямляться. Он перестал пить. Нашёл работу корректора в газете — тусклую, неяркую, но работу. Роман свой он убрал в дальний ящик.
Их жизнь наладилась. Появились деньги, покой, даже какое-то подобие счастья. Они смотрели вместе сериалы по вечерам, обсуждали новости. Иногда он брал её руку, и она не отнимала её. В их отношениях появилась та самая нежность, которой так не хватало в начале, — нежность выстраданная, прошедшая через грязь и боль, а потому — прочная.
Они дожили до серебряной свадьбы. Дети (так, сын, нечаянный, поздний, но такой желанный) приехали поздравить их. В доме был шум, смех, пахло пирогом. Леонид, седой и спокойный, смотрел на эту картину и чувствовал странную, щемящую грусть. Он был счастлив. По-настоящему. Но это счастье было куплено ценой, которую он до конца осознал только сейчас.
Вечером, когда все разошлись, он зашёл в гостиную. Лика стояла у того самого окна, в которое они смотрели когда-то, двадцать пять лет назад. За стеклом зажигались огни, и её отражение в стекле казалось призрачным, почти невесомым.
Он подошёл к ней сзади, осторожно обнял.
«Прости меня», — прошептал он. Этого слова он не говорил никогда. Оно было слишком простым для его прежнего, сложного «я».
Лика повернулась к нему. На её лице была лёгкая, почти незаметная улыбка.
«Не за что», — ответила она.
И он понял. Понял всё. Она прощала ему не скандалы, не бедность, не заброшенность. Она прощала ему его эгоизм, его красивые, но пустые страдания, его неспособность увидеть, что настоящая драма — не в недописанном романе, а в немых глазах жены, недоспанных ночах, в сотнях тысяч мелких, невидимых миру жертв.
Они выстояли. Их семья была цела. Будущее казалось ясным и спокойным.
Но в этот момент торжества жизни, в этот мгновение примирения, Леонид посмотрел на свою жену — на её седые виски, на её тонкие, натруженные руки, на её спокойные глаза, — и сердце его сжалось от пронзительной, окончательной ясности.
Вся эта история, вся их общая, долгая жизнь, полная бурь и затиший, оказалась не о нём и его ненаписанной книге. Она была о ней. О тихой, неприметной женщине, которая просто любила. И эта любовь, лишённая громких слов и ярких жестов, оказалась самой прочной, самой значительной и самой настоящей вещью из всех, что им довелось пережить. Она и была той самой зарей, которую он когда-то обещал, но так и не смог ей подарить.
