Школьные экзамены позади — я справилась. База знаний, вопреки всем душевным метаниям, оказалась прочной, как скала.
Я отказалась от литературного института — решительно, резко, будто обрывала нить, которая тянулась сквозь все мои школьные годы. Стихи и рассказы… Всё это требовало участия эмоций и чувств, от которых в душе осталась горстка пепла.
«Экономика — это тоже своего рода поэзия, — убеждала я себя, укладывая в чемодан стопку конспектов по математике. — Только вместо метафор — формулы, вместо образов — графики. И у этой поэзии есть прикладная ценность».
Мама молча наблюдала за сборами. В её взгляде читалось недоумение: как так, дочь, которая в десять лет сочиняла сказки про говорящих ежей, а в пятнадцать публиковалась в районной газете, вдруг выбирает цифры и балансовые отчёты?
Решение принято: буду поступать в экономический институт.
За две недели до вступительных экзаменов мы с мамой отправились в путь — меня ждали подготовительные курсы. Приютом стало общежитие: крохотная комната с обшарпанной мебелью и окном, выходящим на унылый двор, где время, казалось, застыло в вечной серости.
Каждый вечер я садилась за письма. Конверты расходились в две стороны — в деревню и в город. Подругам я рассказывала о весёлых прогулках, о новых друзьях, о том, как искрится жизнь в незнакомом городе. Слова лились легко. Я старательно украшала фасад своей истории, рисовала яркими красками то, чего на самом деле не было.
Чтобы видели весёлую, уверенную в себе девушку — ту, что легко шагает по жизни, улыбаясь навстречу будущему. Чтобы не знали, что по ночам эта девушка беззвучно плачет в темноте, пряча слёзы в складках подушки.
Ваня
Я держу в руках письмо — и каждое слово будто нож. Не могу заставить себя поверить. Что с ней случилось? Неужели она сдалась?
А ведь я так и не смог рассказать ей, что произошло тем летом, когда её заперли в деревне, когда к нам нагрянули её родители. И ещё какие‑то родственники — целая делегация с миссией «спасти дочь от пагубной страсти».
— Пусть Ваш сын забудет о нашей дочери, — твердили они моим родителям. — Пусть прекратит приезжать. У Тани впереди институт, замуж ей рано. Пусть только попробует приблизиться к ней — посадим.
Отец до сих пор вздрагивает, вспоминая тот визит. Тогда её мать пообещала мне. Она обещала, что убедит Таню, что никакой любви у меня нет. Что всё — игра, прихоть, пустое увлечение.
Вот почему я пишу в каждой телеграмме одно и то же: «Люблю». Словно бросаю спасательные круги в бушующее море чужих наветов.
Мои родители… Они тоже взмолились. «Найди другую девушку», — просили они. Но как найти замену той, кто стал воздухом, без которого не дышишь?
Я согласен ждать. Пусть учится в институте. Я готов ждать её годами. Но моим словам не верят. Их топят в потоке чужих рассуждений, как тонущий корабль — в волнах недоверия.
Решаю: больше не буду посылать ей писем. Приеду и скажу всё сам.
Отпуск. Первым делом — в Каменку. Узнаю от местных девушек, получивших её письмо, адрес общежития, где она временно живёт в ожидании вступительных экзаменов.
Открывает её мать.
— Тани нет. Когда будет — не знаю.
По тону, по взгляду, по тому, как она держится со мной, как с незнакомцем, я понимаю: Таня в комнате. И она не знает, что мы с её матерью знакомы.
Женщина стоит передо мной как крепость. Неприступная, холодная, непробиваемая. Я отступаю.
Жду в коридоре. Час. Два. Три. Из комнаты никто не выходит. Тишина давит на уши, словно вакуум.
Снова стучу. Опять появляется её мать. Те же слова, тот же ледяной взгляд:
— Тани нет.
Её нет. И не будет в моей жизни.
Ухожу.
На выходе из двора оглядываюсь. У забора, в тени старого клёна, растёт куст белого шиповника. Он цветёт — тихо, незаметно, будто стыдится своей красоты. Лепестки дрожат на ветру, словно пытаются что‑то сказать.
Я срываю одну ветку. Она колючая, но я держу её в ладони, не обращая внимания на царапины. Белый шиповник. Символ чего‑то недосказанного, неслучившегося. Символ любви, которую заперли за дверью.
Пробую жить без неё. Как просят моя и её мама.
Нахожу другую. Женюсь. Через год — развод. Снова знакомства, поиски. Иногда кажется: вот она, та самая. Но нет. Всё не то. Всё мимо.
Сердце помнит. Оно не умеет забывать.
Работа отвлекает, но я словно робот, отключенный от системы питания. Действую , пока не разрядилась батарейка. И вот наступает тот день.
На объекте идёт плановый запуск нового энергоблока. Я отвечаю за координацию систем. Всё идёт штатно, но в последний момент — сбой. Датчик температуры выдаёт критические значения. Система автоматически блокирует запуск, но я вижу: данные искажены. Ошибка в калибровке.
Если не вмешаться — через десять минут сработает аварийная защита, и тогда остановка всего производственного цикла на неделю, убытки на сотни миллионов, риск повреждения оборудования из‑за резкого сброса нагрузки.
Я принимаю решение вручную скорректировать параметры. Это запрещено регламентом — слишком опасно. Но я знаю систему лучше всех.
Ввожу команды. Монитор мигает красным. Время будто замедляется.
— Ваня, ты что творишь?! — кричит коллега.
Не отвечаю. Пальцы летают по клавиатуре. Ещё пара команд — и система стабилизируется. Температура падает. Критическая фаза пройдена.
Тишина. Потом — вздох облегчения.
Я спас ситуацию. Но нарушил все возможные инструкции.
Начальство в ярости. Меня вызывают на ковёр.
— Ты мог взорвать цеха!
— Но я предотвратил аварию, — отвечаю спокойно.
Комиссия разбирается неделю. Вывод: мои действия были неоправданно рискованными, но технически безупречными. Если бы я не вмешался — последствия были бы катастрофическими.
Меня не отдают под суд. Но и оставить нельзя: прецедент слишком опасный.
Контракт разорван. Без выговоров, без чёрных меток — просто «по соглашению сторон».
Ухожу с работы. В кармане — расчёт и та самая ветка белого шиповника, которую храню все эти годы. Она высохла, но лепестки всё ещё держатся. Сажусь на скамейку. Чувствую странную пустоту. Всё, что я делал последние годы, — словно не имело смысла. Вспоминаю Таню. Её улыбку. Её глаза. То лето, когда всё рухнуло. Поднимаю ветку к свету. Лепестки шелестят, будто пытаются что‑то прошептать.
Может, это знак? Может, ещё не всё потеряно?
Если не вмешаться — через десять минут сработает аварийная защита, и тогда остановка всего производственного цикла на неделю, убытки на сотни миллионов, риск повреждения оборудования из‑за резкого сброса нагрузки.
Я принимаю решение вручную скорректировать параметры. Это запрещено регламентом — слишком опасно. Но я знаю систему лучше всех.
Ввожу команды. Монитор мигает красным. Время будто замедляется.
— Ваня, ты что творишь?! — кричит коллега.
Не отвечаю. Пальцы летают по клавиатуре. Ещё пара команд — и система стабилизируется. Температура падает. Критическая фаза пройдена.
Тишина. Потом — вздох облегчения.
Я спас ситуацию. Но нарушил все возможные инструкции.
Начальство в ярости. Меня вызывают на ковёр.
— Ты мог взорвать цеха!
— Но я предотвратил аварию, — отвечаю спокойно.
Комиссия разбирается неделю. Вывод: мои действия были неоправданно рискованными, но технически безупречными. Если бы я не вмешался — последствия были бы катастрофическими.
Меня не отдают под суд. Но и оставить нельзя: прецедент слишком опасный.
Контракт разорван. Без выговоров, без чёрных меток — просто «по соглашению сторон».
Ухожу с работы. В кармане — расчёт и та самая ветка белого шиповника, которую храню все эти годы. Она высохла, но лепестки всё ещё держатся. Сажусь на скамейку. Чувствую странную пустоту. Всё, что я делал последние годы, — словно не имело смысла. Вспоминаю Таню. Её улыбку. Её глаза. То лето, когда всё рухнуло. Поднимаю ветку к свету. Лепестки шелестят, будто пытаются что‑то прошептать.
Может, это знак? Может, ещё не всё потеряно?
Спустя десятилетие приезжаю в её родной город. С одной мыслью: найти её. Нахожу работу. Снимаю жильё. По старому адресу — другие люди. Обращаюсь в паспортный стол. Запрос. Ответ: ничего. Руки опускаются. Увольняюсь. Еду к родителям. И начинаю спиваться. Иногда по ночам мне кажется, что я снова стою перед той дверью. Стучу. Жду. Надежду сменяет отчаяние, отчаяние — пустота. В одном из запоев, уже почти потеряв себя, я нахожу в кармане ту самую ветку белого шиповника. Она высохла, но лепестки всё ещё держатся. Я кладу её на стол, смотрю на неё и вдруг понимаю: это всё, что у меня осталось. Где‑то там, за пределами моей разбитой жизни, белый шиповник всё ещё цветёт. Может быть, для неё. Может быть, для нас.
