Над ним раскрылся веером павлиний
хвост. Японец кружился в танце, обхваченный крыльями узкоглазых птиц. В кабинке
переводчика чья-то невидимая рука возвратила на заляпанный столик, к самому лицу
Соловьёва, окурки в красных пятнах, и бычки начали интенсивно чадить. Нити
табачного дыма, взвившись к лицу толмача, обвивали Соловьёва. Ему стало трудно
дышать, говорить, смотреть... Он ощутил на правой щеке чешуйки гадкой перхоти,
одновременно почувствовав, как по спине пару раз скатились крупные капли пота.
В голове Соловьёва загромыхал голос декана Пивчанского: «Японский язык —
агглютинативный язык, девочки-мальчики… Ловушки творительного падежа в устном
переводе всегда опасны… Долой штампы готовых эквивалентов!». И Сергей услышал
стоны своей возлюбленной: «Серёженька, милый, мы с Пивчанским освоили позу
<Объятия стыдливой женщины>, которую ты, дурачок, не любишь». И до его уха
донёсся смех Пивчанского: «Не поддавайтесь гипнозу докладчика, мальчишечки,
ха-ха… Всегда помните о манёвре обхода, девчоночки…» И снова перед Соловьёвым
завертелся юлой Аврелич в чалме из юбки. Он отвратительно картавил: «Поза
наездницы! Мне че’товски пон’авилась эта поза, батенька!» Во рту «папы» зубами
удерживалась Майина туфелька на шпильке.
И тут-то Соловьёв отчётливо осознал, что с него довольно.
— Идите вы все к чёрту! И-ди-те к ле-ше-му! – промычал он в заспанное женское
лицо.
Его жена, разбуженная стонами, моргая, смотрела на Соловьёва в свете ночника.
Она взялась утешать седовласого человека:
— Успокойся, Серёжа, тебе приснился кошмар, – и тут же, как срубленная, женщина
рухнула на постель головой с отпечатком подушки на лице.
— Кошмар, – пробормотал Сергей Иванович, выключив ночник, — я опять видел этот
ужасный сон: кошмар синхрониста.
