В неврологическом отделении детской больницы стихли голоса.
До поры закончилась беготня в коридорах, опустели массажный
и процедурный кабинеты, стали безлюдными игровая комната
и зал лечебной физкультуры. Все дети разбрелись по палатам.
Осиротел пост медицинской сестры. До четырёх часов дня здесь
наступил тихий час.
В кабинете заведующей отделением Валентины Макаровны
Лузгиной, возле стола на стульчике сидела грустная женщина.
Лицо её было мрачным, а взгляд казался потухшим. Это была
мать тринадцатилетнего Саши Пинчера, чьё пребывание в
стационаре вместе с ребёнком было разрешено администрацией.
Женщина тяжело вздыхала и смущенно качала головой, общаясь
с врачом.
— Лена, хоть на дворе 2001 год, — лениво произнесла Лузгина,
не поднимая глаз от журнала мод, — но помимо современных методов
исследования мы позволяем себе и нетрадиционные подходы в
диагностике.
Зазвонил телефон. Лузгина сбивчиво заговорила, с кем-то заспорив
и рассердившись на незримого собеседника. В завершении досадного
спора она швырнула трубку и продолжила:
— Лена! — процедила она с яростью, какой обычно обращаются к
ненавистной сопернице. — Я настаиваю на нетрадиционном методе, —
лицо Лузгиной раскраснелось, а русая чёлка дрогнула.
— Я понимаю, — вздохнула женщина, и низкий пучок смоляных волос
над напряжённой шеей качнулся. — Вы, Валентина Макаровна, прежде
убеждали меня в необходимости проведения консультации специалистами... —
на последнем слове женщина запнулась, закашлявшись.
Лузгина, отказавшись от резкого тона, уточнила:
— Нетрадиционной диагностики, да-да, — и, продолжив листать
журнал, легко произнесла: — Не надо смущаться, дорогая моя.
— Я не возражаю... В общем, я не против, — мысли её путались, но
мать мальчика аккуратно подбирала слова.
— Вот и умница, — Лузгина провела пальцем по глянцевой
странице. — Ну надо же, так носят? — изумилась она и, хмыкнув,
оставила журнал. Взглянув прямо перед собой и словно сквозь
собеседницу, безучастно произнесла: — Мы должны знать, что́ у
Сашеньки. Будем разгадывать его загадки: отчего у него деревянная
походка...
Вновь в разговор встрял телефонный звонок, и Лузгина вздрогнула.
После беглого разговора на повышенных тонах и повторного броска
трубки на аппарат, она прокричала:
— Так, о чём мы?!.. Да! Почему ребёнок периодически не опирается
целиком на правую стопу при ходьбе?! Почему он хромает?! А мы
узна-а-ем! Разобраться же нам помогут они, — ткнула пальцем в
потолок, — эксперты!..
Повторно разразился телефон.
Лузгина, тряхнув головой и махнув рукой, завершила мысль:
— ...до их консультации, — запела гладким тоном, — ни о каких
таблетках, Леночка, речи быть не может. Да и от чего лечить-то?
Мы должны знать.
Елена Васильевна Пинчер — молодая женщина с красными глазами
и землистым цветом лица — горестно охнула и высморкалась в
карманную тряпицу.
— Стоимость подобной услуги вполне реальная, дорогуша, — картавила
хозяйка отделения. — Будет восемь асов. Каждый из них берёт по
пятьдесят долларов, значит, на всё про всё — пятьсот, — заключила
она, снисходительно ухмыльнувшись. — Я беру себе сто, разумеется.
За организацию всего мероприятия. А как же! И ещё, — уверенно
продолжала наседать на мать мальчика сорокапятилетняя женщина с
пылающим румянцем одутловатых щёк, — стол накрыть, конечно. Пять
звёзд под хорошую закуску.
— Горячка белая, хоть пили много красного, — раздражённо и себе под
нос пробубнила мать мальчика.
Телефон не смолкал, и пальцы руки деловой заведующей, украшенные
перстнями, хищно вцепились в трубку.
Разговор, состоявшийся у Лузгиной, — посреди бесчисленных кактусов,
примул и фикусов в горшочках с раскидистой хамедоре́ей в большой
кадке на полу, — казалось, могла слышать даже постовая медсестра в
дальнем крыле отделения. Но той не было на месте. А Елена Пинчер,
закончив тягостное общение с врачом, проскользнула по отделению,
как тень. Прошла по коридору словно лунатичка, смотря впереди себя
ничего не видящими впавшими глазами и, добравшись до палаты,
возвратилась к своему сыну.
В первой ординаторской «восьмёрки», как называли это отделение
сами врачи, присутствовали два сотрудника: один из них — молодой
врач-невролог в опрятной бородке и галстуке-бабочке; другая —
женщина в года́х, кряжистая и медлительная невролог с убранными
заколками седыми прядями на маленькой голове в форме луковицы.
— Макароновна хочет экспертам Сашку моего показать, — сказала
своему коллеге Ольга Николаевна. Произнеся слово «экспертам»,
она хмыкнула и сощурила маленькие глазки. Её сморщенный лоб
влажно заблестел.
— Асам! Ценным специалистам, — уточнил с усмешкой в голосе
её напарник, который в последние месяцы помогал Немовой
осваивать компьютер, к ужасу пожилого врача ставший её рабочим
инструментом в ординаторской. Коллеги сдружились, сообща
занимались техникой и часто душевно разговаривали.
— Обидно мне то, что я ничем помешать ей не могу. А будь моя
воля, гнала бы этих ценных из отделения к чёртовой матери, —
сказала пожилая врач.
— Разделяю ваше негодование, Ольга Николаевна, — согласился
с ней двадцативосьмилетний голубоглазый блондин с наивным
выражением лица. Он закурил и призадумался о чём-то.
— Константин Витальевич, как учёный человек я не понимаю
увлечённости всей этой белибердой, — роптала Немова на
свою начальницу. — Валя пристрастилась к какой-то чертов-
щине, честное слово. Этих, как вы говорите, асов — ближе,
чем за сто вёрст к больнице подпускать нельзя. Я не знаю,
есть ли у них хотя бы среднее медицинское образование.
— Это вряд ли. Но медицинские книги они наверняка штудируют.
— А что они в них понимают?
— Это другой вопрос. Но если говорить о ребёнке, то мальчик
и впрямь — загадка, — рассудительно говорил Константин Ви-
тальевич, выпускавший через нос табачный дым. Он задумчиво
водил ложечкой в кофейной чашке. — У нас в больнице ребён-
ка обследовали от головы до пят и ничего не обнаружили. Ни
один из современных методов диагностики не выявил никакой
патологии. Прямо и не знаю, что тут сказать. То бегает с
мальчишками, ковыляя, как подбитый голубь, то ходит с де-
вочками под руку абсолютно нормально, опираясь целиком
на всю стопу.
Закончив, ворча и сопя, вминать клавиши, Немова продол-
жила:
— И на хирургическом совете мы о нём докладывали, —
потряхивая головой, жевала губы Ольга Николаевна. — Все
хирурги-ортопеды нашей больницы ребёнка видели. Каждый
вынес своё заключение, сделав, однако же, небесспорные
выводы.
— Да-да, всё верно, — потягивал кофеёк Константин Лукин и
стряхивал пепел в бумажный стаканчик. — Всё так. Ильин —
ведущий ортопед больницы — говорит об асептическом артрите
голеностопного сустава. Вислоухов — наш профессор —
разглядел на снимках опущение таранной кости, с чем и
увязал хромоту.
— Слушайте, Константин Витальевич, — Немова застучала кос-
тяшками пальцев по столу, — а ведь мальчик далеко не за-
гадка.
У мужчины вздрогнули брови.
— Знаете, — продолжила она, — в книгах описаны подобные
случаи, когда болезнь начинается с изменений в подвижном
сочленении костей голени со стопой. Скажем, как у моего
Саши. Эти нарушения в суставе предшествуют одной из грозных
патологий, которая спустя годы приводит к инвалидности.
— Вы про дистонию? Про нарушение мышечного тонуса? — тотчас
ухватил суть разъяснения сообразительный молодой врач. — Почему,
в таком случае, об этом не сказать самой Лузгиной? — удивился
вчерашний интерн, пока мало чего понимавший в сложных взаимо-
отношениях в его коллективе.
— Про дистонию Сега́вы? Вы серьёзно?
— Абсолютно! — не успокаивался Лукин.
— Бесполезно, Костя, и говорить с ней об этом. Валя слушать
ничего не хочет. Я было заикнулась, да и ушла ни с чем. Она,
рассвирепев, просто выставила меня из кабинета, как девчонку.
Едва ли не пинком. Диагнозы в отделении ставит только она.
— Понимаю, — усмехнувшись, протянул Костя Лукин. — К тому же
неизвестность ей играет на руку. Здесь же есть и коммерческий
интерес: стоимость консультации этих хвалёных асов. Деньги
она получает лично в руки.
— Как знать, может быть и коммерческий интерес...
Оба посмотрели в окно, за которым расцветала весна.
— А вы, Костя, поступили бы вы в ординатуру. Правда, пока
вы молодой и здоровый, а!
— А сами куды́? На покой?
— Нет, солнце моё. С внуками не усижу, Костенька. Да и
скучно дома. Правда, коллега, шли бы в ординатуру. Весна —
время подавать документы. Эх, я бы ещё поучилась, честное
слово! А вы приобретёте академических знаний… А то здесь —
среди нас — вы окончательно обрастёте мхом, как старый пень.
Смотри́те, — женщина семидесяти пяти лет дружески подмигнула
молодому врачу, — состаритесь тут с нами, одичаете. Книги
перестанете читать, разучитесь думать и начнёте верить не
пойми во что... Кстати, — заколыхалась плечами Немова,
вспомнив, — медицинский совет с участием этих... экспертов
состоится на днях. Буквально послезавтра.
***
В назначенный день около одиннадцати часов утра в прос-
торном кабинете Лузгиной вокруг ребёнка, усаженного на
пластиковый табурет, приглашённые гости расположились
в креслах на колёсиках. Эти мягкие кресла с высокими
спинками Валентина Макаровна свезла в свой кабинет
отовсюду. Каждый раз с подобной услужливостью она
принимала у себя дорогих гостей и привычно заимствовала
офисную мебель в ординаторских других отделений. Ради
кого Лузгина так старалась, сама она никому и никогда не
говорила, но вся больница знала.
Хозяйка расположилась у себя за столом. Теперь она сидела,
сцепив пальцы рук. Подле неё стояла в тёмном углу мать
мальчика, словно замотанная по плечи перистыми листьями
бамбуковой пальмы. Окно предусмотрительно зашторили,
спрятавшись от солнечных лучей и создав правильную атмо-
сферу, отчего в кабинете стало неуютно сумрачно. Телефон
предусмотрительно отключили.
— Начнём, пожалуй, братья и сёстры, — произнёс сухой оч-
карик преклонных лет.
Помимо него здесь — в кабинетной тьме — присутствовали
четверо мужчин и три женщины. Все они были пожилыми людьми
со строгими, окаменевшими, непроницаемыми лицами.
Мальчишка заёрзал на табурете.
— Ничего, миленький, не бойся и не сутулься, — сказала
ребёнку заведующая в тот самый момент, когда с улицы в
кабинет влетели звуки весёлой песни и чей-то пронзительный
смех. За окном — в одной из припаркованных машин — играла
музыка, и оживлённо общались люди.
— Я рядом, Сашенька, не волнуйся, — успокаивала сына Лена
Пинчер; она подавала голос из мрачного угла.
— Хорошо бы окошко закрыть, — просипела одна из диагностов.
Лузгина, в прыжке метнувшись к окну, выполнила приказ. И
напряжённая тишина повисла в сумерках. Но, не смотря на
все предпринятые усилия не впускать внешний шум в кабинет
второго этажа, приглушённые смех и музыка всё же своевольно
просачивались с улицы. Отчего лица приглашённых экспертов
кривились и морщились.
— Приступаем, братья и сёстры. Нынче полнолуние. Венера
остановилась в третьем доме. Меркурий находится в седьмом
градусе Водолея.
— Прошу прощения, — вклинилась Лузгина, — уже как
