Свой день рождения, сорок пятую весну, Алла отметила, сжигая трудовую книжку. Вернее, её сканы. Оригинал уже пятнадцать лет как не имел значения, лежал мёртвым грузом в ящике стола, рядом с грамотами «Лучшему работнику отдела». Она была винтиком в огромном механизме госпредприятия, которое тихо скончалось в начале двухтысячных, а она, как верная вдова, ещё два десятилетия таскала венки на его могилу в виде отчётов в полугосударственную контору.
Её уволили по «собственному желанию», которое было тщательно срежиссировано новым, тридцатилетним начальником. «Алла Петровна, вы — легенда, но времена меняются. Нужны свежие силы». Она перевела взгляд на его «свежие силы» — девочек, щёлкающих клавишами с накладными ногтями, чей мир состоял из сторис и тик-токов. Её мир состоял из норм выработки, премий к 8 марта и коллективного договора. Она оказалась динозавром в эпоху млекопитающих.
Её социальная роль предписывала тихо доживать, сидя на даче, нянча внуков (которых не было, и сын, уехавший в Питер, всё откладывал) и жалуясь на цены. Общественный договор для женщины её возраста и положения был прост: будь невидима. Не выделяйся. Принимай таблетки от давления и участвуй в жизни страны только как зритель телесериалов.
Но Алла взбунтовалась. Тихий, русский бунт — невыносимый, бессмысленный и беспощадный. Она взяла все свои скромные накопления, предназначавшиеся на «чёрный день», и поняла, что этот день настал. Чёрный день, чтобы наконец-то увидеть белый свет.
Она не поехала на море. Она купила билет в одностороннем направлении в забытую богом деревню в Псковской области, где двадцать лет назад умерла её тётка, оставив ей в наследство ветхий домик с печкой. Все крутили у виска. «Ты с ума сошла? В твои-то годы! Мало того что старая, так ещё и одна в глуши!»
Деревня встретила её тишиной, оглушающей после городского гула. Первый месяц она просто спала, как убитая, и ходила за водой к колодцу. Потом начала замечать детали: как упрямо пробивается трава сквозь щели крыльца, как пахнет дымом после дождя, какой на вкус хлеб из своей, наконец-то, печи.
Она не стала вести блог о «жизни на земле» — это было бы слишком пафосно и снова для кого-то. Она просто жила. Сажала картошку и забывала её окучивать. Варила варенье из одуванчиков по рецепту из интернета. Познакомилась с соседкой-пенсионеркой Анной, и они вместе пили чай по вечерам, не говоря ни слова, просто глядя на закат.
Однажды к ней приехал сын, встревоженный её «затворничеством». Он нашёл её в огороде, с граблями в руках, в старой, засаленной куртке. Лицо её было обветрено, руки в мозолях.
«Мама, что ты с собой сделала?» — спросил он, и в его голосе была жалость.
Алла выпрямилась и посмотрела на него так, что он отступил на шаг. В её глазах не было усталости или отречения. Была та самая «свежая сила», которую искал её бывший начальник.
«Я ничего не сделала, Серёжа, — тихо сказала она. — Я просто начала жить. Впервые, наверное».
Он уехал, не понимая. А она осталась. Смотреть, как всходят её непуганые, кривые огурцы и как упрямо, против всех социальных контекстов и предписаний возраста, цветёт её поздняя, никому не нужная и оттого такая прекрасная свобода. Её чистый лист пахнет землёй и дымом, и она не собиралась заполнять его чужими текстами. Он был её собственной, ненаписанной ещё книгой.
