Вспоминая любимую бабушку

на девятый этаж и звоню в дверь. Не поднимая глаз, лепечу что-то про потерю работы и проблемы на съемной квартире. Прошусь пожить несколько дней, пока не найду работу и жилье. Меня впускают. Некоторое время я терплю похмелье, но ближе к вечеру заливаю в себя крепко разбавленный технический спирт и практически сразу вырубаюсь на старом продавленном диване.

Ранним утром у меня случается видение. Не в силах отличить сон от яви, я не понимаю, что происходит. У дивана стоит моя мать. Она говорит, что бабушка умерла, но оставила мне кое-что. Это что-то находится в коридоре. Я иду туда и вижу на столике у зеркала голову манекена, на которую надет бабушкин скальп. Ее седые, перепутанные волосы своей натуральностью резко контрастируют с бездушной пластмассой…

Я просыпаюсь в холодном, липком поту с ощущением полной реальности всего происходящего. Поднимаюсь с дивана и иду в соседнюю комнату. Там на разложенной тахте лежит жуткая, на вид мёртвая старуха. Я в ужасе прикасаюсь к ее запястью, пытаясь нащупать пульс. Через секунду понимаю, что бабушка жива и просто спит.

Уснуть снова не получается. Ещё один поганый день начинается с похмелья и суетных размышлений о необходимости найти выпивку. Я начинаю бродить по комнатам и греметь на кухне посудой. Времени — шестой час. Утренняя серость за окном вызывает у меня раздражение. Магазины откроются еще не скоро. Мне совершенно не понятно, где взять денег. Впрочем, решение задачи по финансовому вопросу уже интуитивно вырисовывается...

Бабушка просыпается через два с половиной часа. Лежа на тахте-развалюхе, она смотрит куда-то в никуда мутным, подслеповатым взглядом. Время ужасного алкогольного голодания превратило меня в алкающее животное. Не в силах сдерживаться, я начинаю атаку.

Сначала включаю телевизор и громко разговариваю, чтобы разбудить бабушку и наладить хоть какой-то контакт. Мы вместе смотрим утренние передачи. В них бодрые ведущие рассказывают, как поддерживать здоровье, заниматься спортом, гармонизировать отношения в семье. Я стараюсь крепиться и комментирую телевизионные сюжеты. Дальше идёт информация о том, чем порадовать близких на завтрак, как застраховать машину, куда поехать на отдых...

О, Господи, как же мне плевать на все это! Нервное, похмельное томление сжирает меня изнутри. Я, как раненый зверь, срываю с себя маску нормальности и набрасываюсь на бабушку. Начинаются безобразные сцены вымаливания, вымарщивания, выколачивания денег. В омерзительном психозе я хватаю ее за руки. Мой взгляд безумен. Я обливаюсь потом и слезами. Это продолжается около получаса. В какой-то момент моё отчаяние доходит до предела. Я ужасаюсь от мысли, что у нее действительно может не быть денег...

Но, нет-нет... Я гоню эту мысль от себя. У бабушки всегда есть деньги. У нее просто не может не быть денег. Вытаращив глаза, я встаю на колени. Прижимаясь к ее засаленному переднику, начинаю выть. Я не играю. В моем злом, отчаянном, болезненном вое очень мало человеческого. Подняв глаза, я смотрю на бабушку. В ее взгляде непередаваемая смесь мучения и боли. Слабым движением руки она отталкивает мою голову и неуверенно идет к шкафу. Я вижу, как она роется в своём барахле.

Волна слабой надежды наполняет мозг. Во мне крепнет вера в получении вожделенных денег. Слух обостряется — я слышу хруст бумажной купюры. Жадно всматриваясь в действия своей благодетельницы, пытаюсь сосредоточиться на ее руках. Что там? Песочные сотни? Красненькая пятисотка? Зеленая тысяча?

Й-о-о-о-о-о-о!!! Да это же синенькая двухтысячная!!! Волна радости накатывает на меня, как цунами. Я никогда не был так счастлив. Ничто в моей жизни не было для меня таким дорогим. Никакие детские радости в виде игрушек, велосипедов, прогулок с друзьями и праздников не могут сравниться с моим ликованием сейчас.

Бабушка еще держит в руках купюру. Я слушаю ее брюзжанье, типа «Что ты за человек? Последние деньги у старухи готов забрать на свое проклятое пойло…». Я тяну руки к вожделенной бумажке. «Какой же ты гад! На, подавись, гад!». И вот деньги у меня в руке. Да-да-да, я, конечно, гад и последняя мразь! Но, Боже, как же я счастлив. Я в раю!

Деньги придают сил. Их хватает даже на то, чтобы зайти в ванну и умыться. Затем я собираю разбросанные в коридоре кроссовки и выхожу в подъезд. Лязгает красная железная дверь. Утреннее солнце освещает девятиэтажку, двор, деревья, кусты. На детской площадке кривые скамейки. Дворник что-то скребет на асфальте. Свежий запах утра на улице после затхлой квартиры наполняет мои прокуренные легкие.

Две тысячи в кармане преломляют серые пейзажи вуютные картины. Даже серые бетонные блоки девятиэтажки выглядят красиво. Их щербатые неровности, освещенные лучами солнца, отдают чем-то родственным и привычным. Спуск с лестницы и уличный воздух рождают у меня легкое головокружение. Я иду на детскую площадку,присаживаюсь и нежно ощупываю денежную купюру в кармане. Я не потеряю эти две тысячи и никому их не отдам. Даже если меня будут избивать, резать и подвергать самым изощренным пыткам.  Я потрачу деньги на то, что уже предвкушают моя сумасшедшая душа и отравленное тело.

Пусть я ужасно выгляжу. Да, лохматый, заросший безобразной щетиной, весь какой-то несуразный, неприятный, замызганный… Воняющий носками, мочой, перегаром от вчерашнего суррогата... Из шорт торчат тощие, как у кузнечика, ноги... Черные впалые глаза, куртка «Найк» на голое тело… Все это так, и никто из прохожих ни за что не поверит, что этот мерзкий доходяга сейчас счастлив.

Переводя дыхание, я любуюсь тихим утром. Затем встаю и направляюсь в свой Эдемский сад.В супермаркете чисто и красиво. Дует кондиционер. Полки наполнены продуктами и напитками. Я прогуливаюсь среди банок, бутылок, закусок почти сорок минут. Продавщицы окидывают меня равнодушными взглядами. Мне не важно, что они чувствуют по отношению ко мне.

Моя тележка наполняется покупками.После кассы с фирменным пакетом в руках я выхожу на улицу. Какое же сегодня доброе утро! Я благодарен бабушке, настолько, что мне хочется петь.Я постоянно вспоминаю, что источник моего блаженства — это ее доброта. В пакете для нее лежит пломбир…

Возвратившись, я нахожу бабушку лежащей на своей разваленной тахте. Телевизор вещает новости, а я выкладываю продукты и алкоголь. Открываю первую банку пива и делаю большие глотки. Выпиваю ее почти залпом и сразу же открываю вторую. На экране показывают разрушенные дома, мины-лепестки. Корреспондент возмущаетсясовершенными нашими врагами преступлениями…

«Ну, что, скотина, захорошело?» — бабушка смотрит в мои осоловевшие глаза. Хмель притупляет чувство благодарности. Я продолжаю пить. Новости на экране начинают смешиваться с реальностью. Многотонный танк опьянения наматывает мое сознание на свои гусеницы. Последняя мысль перед неизбежным беспамятством – сохранить что-то на ночь. Это крайне важно – сохранить алкоголь на ночное пробуждение…

…Последняя реабилитация закончилась пару месяцев назад. Эти полгода трезвости дались мне очень нелегко. Где-то в середине курса я узнал о смерти бабушки. Мое участие в похоронах даже не обсуждалось. Прерывать программу выздоровления было нельзя, но, если честно, и стремления к этому я не испытывал. Чувства после последнего срыва размораживаться никак не хотели. Все происходящее протекало на автопилоте.

Серость последних двух недель предсказуемо рождает во мне все большее отвращение к жизни. Я иду с работы на съемную квартиру. В бумажнике есть деньги, а витрина супермаркета излучает призывный свет. Я не планировал покупать продукты, но почему-то ноги сами несут меня в магазин. Витрина у кассы призывает обратить внимание на желтые ценники  дорогого алкоголя. Внезапно острая жалость по умершей бабушке пронзает мое сердце. Я хочу помянуть ее просто и по-человечески. Мой взгляд падает на самую дорогую бутылку коньяка...

…Я еще не знаю, что этот срыв будет последним в моей жизни. Через три недели хозяйка съемной квартиры обнаружит мой труп на полу в прихожей. Еще две недели он пролежит в морге, пока мама найдет нужную сумму для похорон по самому дешевому прайсу.

Я снова, как прежде, рядом со своей любимой бабушкой. Мы мертвы, но это мало что меняет. Я не совсем уверен, что мы были живы до того, как оказались под землей... [/justify]