предложение вокалистки.
- Мамочка, не волнуйся, я же не одна полечу туда, нас будет две певицы и четверо танцоров, это целая программа. Дорогу и питание нам обеспечит принимающая сторона, а за выступления заплатят триста долларов, три дня – это недолго, зато как раз хватит на оплату Классцентра.
Женька всегда стремилась облегчить мне жизнь, тем более, что у нас был тяжёлый год, когда я едва выкарабкалась с того света. Что-то во мне противилось этой поездке, интуиция у меня нечеловеческая, но дочурка уговаривала со слезами:
- Ты не даёшь мне стать самостоятельной, мамочка, я тебя очень люблю, но так нельзя! Я хочу выступить в другой стране, ты же отпускала меня во Францию, а я была младше на целых два года!
- Ты ездила со взрослыми, а сейчас вы все ровесники, я не знаю других ребят.
- Ты увидишь их в Шереметьево, я всё равно полечу, вот увидишь.
И мне пришлось согласиться, хотя и со скрипом. Я позвонила в Классцентр, завуч толком ничего мне не объяснила, сказав, что вокалистка у них новая, у неё много собственных инициатив. Димка тоже сомневался в этом предприятии, Женьку, в отличие от Кати, он любил, как свою собственную, её трудно было не любить, - ласковая и смешная, трогательная певунья, у которой все проблемы заключались в её чрезмерной открытости и желании помочь окружающим.
Она чутко реагировала на несправедливость и часто плакала из-за Катиного предательства, так как та её подставляла при любой возможности. Моя бабушка говорила про таких, как моя старшая: «Её бы истолочь, да назад у жопу проволочь!» Однако никуда не денешься, своё говно, хоть и вонючее до предела.
В Шереметьево нас отвёз Димка, - к тому времени у него завёлся старенький москвич-трудяга, - девушка Юля, «сопровождающая» артистов, нам обоим не понравилась с первого взгляда. Вторая певица была на пару лет старше Женьки, она была худенькой провинциальной блондинкой повыше её ростом, улыбчивая и неуверенная в себе. Танцоры – обычные мальчишки, но они уже работали на подтанцовках, я попросила их не оставлять мою дочь без внимания.
Юля выглядела лет на тридцать, хотя, по всему, была гораздо моложе. Она приняла на своё лицо столько дешёвой косметики, что я вряд ли смогла бы описать её внешность. Она смотрелась, как мадам с последней полосы жёлтой газеты, где рекламировали знакомства с женщинами низкой социальной ответственности. Нет, не хотела я отпускать свою Женьку, я это твёрдо знала, но дочь щебетала без умолку, гладила мои руки и умоляла не беспокоиться.
Юля с ребятами не полетела, она попрощалась с ними у стойки регистрации и буквально убежала восвояси. Димка пытался унять мою нервную дрожь, включив в машине музыку, но она мне только мешала, я попросила отвезти меня на работу. В сумочке у меня остался Юлин телефон.
Женька позвонила вечером, сказала, что приняли их прямо на аэродроме, разместили в гостинице, покормили и завтра они будут выступать в каком-то столичном зале.
- Дичь какая-то, - подумалось мне, - ну хорошо, минуса у них с собой, но они неспетые, неслаженные, и столичный зал? Впрочем, Тунис – сельская местность по сравнению с Францией…
И я постаралась задавить в себе тревожные мысли. Всё равно деваться было некуда.
На часовню приходили разные люди, они мелькали передо мной и мало запоминались. Но был один монашек, который мелькал чаще всех. Он был небольшого роста, с мелкими чертами лица, за ним катилась сумка, набитая церковной литературой, он покупал у меня свечи и подолгу молился перед иконой Богородицы.
На следующий день после отъезда Женьки монашек явился, как всегда, будучи в хорошем настроении, и отметил мою непривычную озабоченность. Я рассказала ему, что меня мучает.
- А Вы могли бы приютить меня на пару дней? Будем разговаривать, может быть, и я Вам на что-то сгожусь.
Мы с Димкой приняли на себя заботу об этом человеке, для нас это не было чем-то непривычным, кого только мы ни принимали, бывало, у нас всё лето жили какие-нибудь иногородние, пока я отдыхала с детьми в нашей валдайской халупе. Нет, я не брала за это денег, а иной раз и взяла бы, да никто не давал. Однажды у нас гостила девушка-англичанка, её нашёл и принёс наш приятель, кто-то напоил девчонку и оставил на скамейке в метро, она лыка не вязала не то что по-русски, но даже по-английски. Пёр Толик Лизавету с площади Революции на своём плече, как дохлую кошку. Жена его не поняла и сбежала к матери, а потому Толик занёс Лиз к нам. Мы как раз отбывали в Ходуново, Лизавета, протрезвев, натащила из общаги каких-то английских соусов и конфет и осталась караулить квартиру. Она училась в Московском Университете.
Итак, у нас поселился монашек Илларион. О себе он ничего не рассказывал, только выговаривал нам за то, что живём без росписи и венчания, молился перед едой. Однажды у него проскочило совершенно не монашеское выражение, он спохватился, но нас с Димкой это насторожило, как-то не по-монашески чел расслабился. На третий день он встретил нас с работы большим арбузом и бутылкой красного вина. Была суббота, и Илларион предложил поехать в Троице-Сергиеву Лавру для исповеди и причастия.
Я работала без выходных, а потому мужчины ранним воскресным утром уехали без меня. Что меня дёрнуло надеть золотые серёжки? Я полезла в шкатулку, стоявшую на полке в гостиной, и не обнаружила там ни одного золотого предмета с пробой, только авторское колечко с аметистом. В замешательстве я подумала, что могла переложить свои сокровища, пока переживала из-за Жени и забыть об этом, но, дойдя до метро, восстановила в памяти три последних дня и поняла, что ничего никуда не перекладывала.
Пропали две пары золотых серёжек, обручальное кольцо высокой пробы и коллекционная николаевская пятёрка, подаренная Димкой. Я позвонила полковнику, мне нужен был его совет.
- Не знал, что ты такая дура! – прокричал он в трубку, - как можно пускать в дом, кого ни попадя! Немедленно иди в милицию и пиши заявление, а я сейчас подъеду!
Было так противно, что невозможно описать. Недаром накануне мне снилась бабушка, она всегда появлялась перед неприятными событиями и смотрела на меня так, что её взгляд пронизывал до печёнок. Вот и не верь снам. Я написала заявление с описанием пропавших вещей и, придя домой, застала полковника у подъезда. Он впервые приехал на своём «БМВ». Долго ждать не пришлось, вскоре показался Димкин москвич.
Когда монашек вылез из машины, полковник подошёл к нему и, показав удостоверение, сгрёб за подрясник.
- Ты что же, сука, делаешь? Последний уголовник не украдёт в том доме, где его помыли, накормили и спать уложили! – ей-богу, если бы таким тоном, каким это было сказано, обратились ко мне, я бы описалась.
- Я должен был на что-то жить, - пропищал Илларион, он стал белее мела, - я купил им арбуз и вино…
- На их деньги? Куда ты дел вещи?
Оказалось, что Илларион сдал золото за сущие копейки ханыгам, грабившим старушек на Арбате, скупая у них последние драгоценности и столовое серебро.
Полковник было потащил монашка на Арбат, но поезд уже ушёл. Ханыги работали на Красное село, где из драгметаллов лили кресты и церковную утварь. Вот ведь ирония судьбы. Немного позже по звонку Александра подъехали менты, сняли отпечатки пальцев в квартире и забрали Иллариона с собой.
- Где Женечка, - спросил Александр, - куда вы её дели?
Пришлось рассказать о том, что Женя улетела на гастроли.
- Ладно, я сам всё узнаю, где она и с кем, - сказал полковник на прощанье. – Звони, если что не так, не глупи, ты одна могла бы заменить наш аналитический отдел, но допускаешь такие просчёты, что тебя удавить мало.
Ага, я вспомнила кошачью родословную… Все мы бывали рысаками…
Меня вызвали в участок. Оказалось, что обручальное кольцо Илларион продать не успел, и позже мне его вернули вместе с кошачьим колокольчиком золотистого цвета, видимо, принятого вором за драгоценность. Но самое страшное я узнала в тот же день. У Иллариона в кармане подрясника нашли два сапожных шила, которыми он намеревался нас с Димкой убить спящими, воткнув их в наши уши. Таким образом он смог бы пожить в квартире до Жениного возвращения, а там, кто знает…
Забегая немного вперёд, скажу, что в день суда я написала отказ участвовать в процессе. Мне было слишком тошно видеть Иллариона, цинично причащавшегося в Лавре совместно с Димкой накануне нашего предполагаемого убийства. Немного жаль было золотой пятёрки, всё же подарок любимого человека, но блеск золота затмевал Женькин отъезд и всё, что последовало в дальнейшем.
3.
Соседка Ольга этажом выше – частый гость у нас дома. Она прошла через войну в Афганистане, имеет некоторые странности, но ей невозможно не отдать должного, как прекрасной рассказчице. Причём, об одном и том же событии она может поведать в лучших традициях приключенческого романа, вернее, нескольких, - каждый раз по-новому. Ей я обязана спасением моей жизни, а потому, никогда не стараюсь обличить или поправить, тем более, что слушать её одно удовольствие.
Психологически Ольга моя палочка-выручалочка, к тому же, она прекрасный диагност, несмотря на то, что работает обычной медсестрой. Меня бы закололи в больнице всякой хренью, если бы она не подсказала врачу взять у меня стернальную пункцию. Но я сейчас не об этом. Ольга помогала мне переживать из-за Женьки. А дело было так: дочь позвонила и сказала, что им не заплатили.
- Мамуль, мне предложили ещё попеть, обещали заплатить пятьсот или даже семьсот долларов…
- Доченька, не дури, возвращайся домой, когда у вас самолёт?
- Мамочка, он уже улетел, я дала согласие на выступление.
- Господи, что ты наделала! Кто-то ещё остался?
- Нет, я одна. Не переживай, всё будет хорошо! Я ещё позвоню.
- Сходи в консульство, скажи, что потерялась, сходи обязательно!
Женя дала отбой. Я думала, что моё сердце выскочит от волнения. Но, что же я могла поделать?
Ольга прибежала сразу, мы начали морокать, как быть дальше. Но даже двух наших голов было мало.
- Какая она дурочка, это же другой мир! Там с тобой будут есть-пить-улыбаться, а ночью тебя зарежут! – утешала меня подруга.
- Я позвоню Анвару, поговорю с ним.
Анвар Хусейнович работал зав. хирургическим отделением в больнице при первом меде, он и доктор Заки спасали меня в недавнем прошлом, оба они были из Иордана, учились в СССР, работали здесь, а Заки дружил с королём Иордании. У меня затеплилась надежда, что с дочерью всё кончится благополучно.
Тут ещё мне подвернулся этот рецидивист с ворованными книжками, одетый монахом, неделя пролетела незаметно, от Женьки не было никаких вестей. Полковник звонил каждый день, интересовался моим самочувствием, я старалась свести общение на нет, чтобы не занимать телефон.
И вот доченька позвонила. Она тараторила что-то о том, что работы никакой нет, денег у неё тоже нет, что живёт она у какой-то тунисской подружки Альмы и вместе они раздают рекламу у дороги. Мне поплохело.
- Когда ты вернёшься? – почти прокричала я.
- Пока не на что взять билет, - ответила Женя, - и денег на телефоне тоже…
Разговор прервался. Вот, что хотите, то и делайте.
Полная растерянность и безнадёга овладели мной. Димка ругался на Женю, на её безалаберность, говорил, что дети однажды вгонят меня в гроб. Так
