Господин судья!
Я пишу вам потому, что вы — единственный адресат, который у меня остался. Не в переносном смысле, а буквально. За все эти годы я привык к тому, что любое значимое слово произносится здесь, фиксируется здесь и имеет смысл только здесь. Всё остальное — разговоры, воспоминания, надежды — давно перестало быть обязательным.
7 декабря прошлого года мне сообщили, что, возможно, в ближайшее время я выйду на свободу, поскольку человек, находившийся при смерти и разъедаемый раскаянием, признался в совершении преступления, в котором двадцать лет назад обвинили меня — несмотря на все мои заявления о невиновности. Я понял: иного выхода, кроме того, что зрело во мне все эти годы, проведённые за решёткой вследствие судебной ошибки, у меня не оставалось.
Никто не вернул бы мне годы, съеденные тюрьмой. Моя невеста вышла за другого, друзья отвернулись, а родители — не верившие в мою вину и истратившие все сбережения в поисках адвоката, готового взяться за моё дело, — уже умерли. Всё оказалось напрасно. Моя невиновность была установлена слишком поздно. Вы поймёте, что иного выхода у меня не было. Именно поэтому я воспользовался последним разрешённым выездом из колонии.
Формально мне до конца срока оставалось всего двадцать дней. «Двадцать лет и один день» я отбыл. Меньше чем через месяц я должен был выйти. Мог бы снова гулять по улицам — свободный и с чистыми документами. Я даже попытался представить себе этот момент. Однако очень скоро выяснилось, что представить мне нечего. За пределами колонии у меня не было ни адреса для письма, ни жилья, ни родственников. Я не нашёл ни одного имени, которое мог бы указать в уведомлении о прибытии. Ни одного звонка, который был бы уместен. За воротами от меня потребуется больше, чем я способен дать.
Я не хочу сказать, что колония стала для меня желанным местом. Это было бы неправдой. Но со временем она стала единственным пространством, где моё присутствие имело объяснение, а моё прошлое не нуждалось в пересказе.
Когда мне говорили о свободе, я думал о том, что воспринимаю это слово как абстракцию — как понятие, применимое к другим, но не ко мне. Свобода предполагала продолжение, а у меня его не было. Я понимал, что выход станет не началом, а концом, необратимым и, вероятно, окончательным.
Именно тогда я начал размышлять о симметрии — о том, что было совершено преступление и последовало наказание, и юридическая ошибка, даже исправленная, не отменяет реальных последствий. Есть вещи, которые нельзя просто отменить. Наказание либо считается состоявшимся, либо нет; если признать его ошибкой и оставить всё как есть, двадцать лет моей жизни превращаются в случайность, не имеющую адресата. Я слишком долго расплачивался за чужую вину, чтобы согласиться с этим.
Долгие годы я планировал это — для меня самого отвратительное преступление. Тщательно подбирал человека и обстоятельства, стремясь к тому, чтобы совпадений оказалось как можно больше. Антон Сергеевич Морозов, около пятидесяти лет, каждый вечер примерно в половине одиннадцатого выходил из дома: в одиннадцать начиналась его смена в пекарне. Днём он выполнял поручения в небольшой фирме, которую пыталась поставить на ноги его старшая дочь.
Именно характер дневной работы больше всего отличал его от моей, скажем так, «предыдущей жертвы» — Антона Сергеевича Ковалёва, почтового служащего примерно того же возраста, который после ужина, почти в то же самое время, приступал ко второй работе: выходил в ночные смены на такси друга, чтобы подзаработать и оплатить учёбу детей. Таким образом, оба были почти ровесниками, носили одно и то же имя и отчество и оба были честными отцами семейств, работавшими на двух работах — одна из них ночная — ради будущего своих детей.
Мне казалось важным, чтобы я как можно точнее воспроизвёл преступление, за которое был осуждён. Совпадают не только обстоятельства, но и отягчающие признаки: предумышленность, ночное время, коварство, а также способ убийства, о котором я предпочту не распространяться, поскольку одно лишь воспоминание о нём глубоко ранит меня. Изменились лишь дата, некоторые действующие лица и мотив — и мой мотив, смею заметить, вполне оправдан: восстановить справедливость для самой справедливости.
Должен признаться, я глубоко и горько оплакивал их кончину, особенно второго, поскольку именно я — во всех смыслах — стал орудием его казни. К тому же всё произошло рядом с тихим, почти идиллическим парком. В городе, где когда-то, в Летнем саду, я впервые в жизни поцеловал ту, кого тогда считал своей невестой.
Возможно, вас удивит, что это письмо было найдено на теле моей жертвы. Однако, раз уж мне пришлось запятнать себя, лишив жизни невинного человека, я хотел бы, по крайней мере, чтобы ответственность за этот труп не легла на плечи другого столь же невиновного.
Я отдаю себе отчёт в том, что, написав вам, окончательно исключаю возможность освобождения, о котором шла речь. Никакие сроки больше не имеют значения. И это, как ни странно, возвращает ощущение удовлетворения.
Прошу считать настоящее письмо признанием в совершённом мною убийстве.
С почтением,
Осуждённый …
|