(*)
– А потом можно обтереть вот так… только круговыми движениями, по часовой стрелке, хорошо? – Конрад говорил безо всякого энтузиазма, сухо, как полагается равнодушному наставнику.
Рамос, впрочем, не обижался. Во всяком случае, внешней обиды никакой не проявлял. Во-первых, знал, что у Конрада за плечами есть своя история разочарования, что тот единственный человек, к которому Конрад прикипел всей душою, оказался вором, и воровал у кого? У мёртвых! Вся Алькала, вся белокаменная и гордая, полная сочной зелени, обсудила эту трагедию за спиною Конрада, ничего не сказав ему самому – знала Алькала, до последнего камня знала, что бедою это будет для Конрада, потому и не посвящала его своим беседам. Рамос в них не особенно участвовал, но ведь жил? Жил тут же! И знал.
Во-вторых, Рамос был благодарен Конраду и, конечно, наместнику – господину Ганузе за своё устройство. Нет, без содействия наместника ждало Рамоса, как и многих сирот Алькалы, житьё честное, но, откровенно говоря, по здоровью неподходящее. Хил он был для каменоломни Алькалы, слаб для водонапорной башни и для любого труда физического был слаб, к тому же, если слабость это дело проходящее, то вот хромота его, от самого детства была камнем. Брал Рамос стараньем. В игры его не особенно-то и брали, вот и учился. Но чему учиться? Гануза ещё пару лет назад ворчал:
– В столицу тебе надо, в столицу!
– Там свои умы, господин, – отвечал Рамос, твёрдо решивший жить там, где и родился. И умереть тут же, если придётся. Когда придётся.
– Мы бы помогли, – уговаривал Гануза, которому по сердцу были слова Рамоса, но понимал он – молод парень, ещё молод, глядишь, с годами страдать начнёт, мол, был у него шанс, а не дали возможности.
– Помогите устроиться тут, – отвечал Рамос спокойно. – У меня, господин наместник, такое убеждение есть, что каждый рождается и живёт там, где ему суждено жить. Травинка растёт в той земле, куда попала, там и тлеет. А я как травинка. Проку от меня не так и много, а пользу могу принести. Только вот не столице, там своих умников хватает – и богаче, и норовистее, а вот здесь?..
Размышлял Гануза куда пристроить юнца. В его то было характере, а как дочь его единственная в землю сошла, да по нелепой случайности, глупости даже, так и всё – не осталось у него забот иных, как заботы о чужих и для чужого дома.
До Конрада дело бы и не дошло, но Конрад старел. История же с Маркусом его подкосила ещё больше, и требовалась помощь – тут всякому это было видно. К тому же, кроме Конрада никто делом провожания мёртвого в последний путь в Алькале не знал. Рассудив так, Гануза призвал Рамоса и объявил ему предложение: поступать в ученики к Конраду.
– Только работа будет трудная. Не такая трудная как в камнях…
Но Рамос согласился. Не потребовалось объяснений, что умирают сейчас уже не так много, как в месяцы болезни, и вообще – это то, что всегда будет востребовано, хоть и тяжко, не сколько физически, сколько душевно, ничего не потребовалось – вся заготовленная речь Ганузы пошла прахом. Рамос согласился с ясной радостью и искренностью.
Конрада оказалось уговорить сложнее.
– Ты не дури, – строго сказал Гануза, – стареешь. Никто, кроме тебя, знаешь ли, этим делом не занимается в Алькале. А как меня хоронить придётся? Кому довериться? Вот то-то же!
– Так и быть, – согласился Конрад, – только вас, господин наместник, я хоронить не собираюсь. Вы меня переживёте.
– Ну… может быть и переживу, если смысл будет, – Гануза усмехнулся, – пока же не упрямься и парня не жми. Этот не тот…
Гануза смутился. Он всё ещё чувствовал небывалую вину за Маркуса, сам же притащил его!
Но ничего. Понемногу склеилось. Не так, как прежде, и без тепла, но сошлось. Конрад был сух и равнодушен – учил, направлял, исправлял, не ругал, но замечал недостатки с холодной справедливостью. Он понимал, что может быть мягче, да и следовало бы быть мягче – Рамос легко схватывал всё на лету, был терпелив и спокоен, не навязывался с беседами и отмалчивался большую часть времени, словно и сам боялся быть неловким и ненужным. Да, следовало быть мягче, но Конрад не мог.
Всё его тепло, всё, что было в его душе невостребованного, в какой-то момент уже даже забытого, дрогнуло, когда в его доме и мастерской появился Маркус – подвижный, шустрый, лёгкий на разговор и шутку.
И на решительность, от которой всё ещё где-то тоскливо поднывало в желудке.
И ему Конрад, забывший, кажется, что вообще способен на проявления чувств и заботы, проявлял настоящую теплоту. Ему казалось, что это его сын. А здесь…
Рамос был другим. Сосредоточенным, молчаливым, не любил шуток. Он не ждал от Конрада тепла и не был задет его отсутствием. Он знал, что у него могла бы быть и более печальная судьба. Да и работа была не такая уж и тяжёлая.
Так и существовали. В сухих обрывках фраз, в вежливости и взаимной тишине.
– Здесь ровнее, – говорил Конрад и это могло быть его единственной репликой за день к Рамосу. Он не мог справиться с собой. Должен был, но не мог! Это Маркуса он учил прежде. Это Маркус должен был здесь стоять! Это он должен был стоять преемником, а в итоге…
Где Маркус? Гнёт спину каменщиком, живёт честно, хоть и трудно. И его нет! А вместо него вот этот вот неплохой, но совершенно чужой юноша!
– Так лучше? – и это могло быть единственным вопросом за день от Рамоса. Спокойный голос, спокойное любопытство. И всё же – рабочее. Никаких разговоров об общих знакомых, никаких размышлений о той стороне и о посмертии, никаких примеров из собственной жизни. Только работа.
Впрочем, нет. Иногда находило, бывало, что находило.
– Что за книга? – спросил как-то Конрад, заметив, что после ужина Рамос, терпеливо сложив посуду, попросил разрешения убрать всё позже, а пока есть ещё свет, почитать книгу.
Рамос поколебался немного и Конраду даже пришло в голову, что Рамос про книгу и вовсе придумал, но ученик ответил:
– Словарь. Если честно, я так учусь.
– Языкам? – удивился Конрад.
– Нужно же что-то делать, – спокойно ответил Рамос и Конрад не нашёлся что ответить.
Так и жили. В тишине и вежливости, в обучении и перенятии навыков. Беспокоился только наместник:
– Ну что? Как он? Филонит? Ты только скажи, скажи мне, я его сразу же…
– Отличный парень, – защищался Конрад, – всё хорошо делает, тщательно, старается. Медленно, конечно, но у нас работа не терпит скорости.
– Но у тебя глаза не сияют, – с разочарованием ответил наместник. – Раньше, когда был этот щенок Маркус, ты аж светился. И живее был. И даже весёлостью грешил. А теперь что? Нет, ты мне скажи, неужели не помогает?
– Замена? – поинтересовался Конрад. – Нет, не помогает. Маркус мне близким стал. Как член семьи. Этот же хороший. Но он другой. Его нельзя за это винить и нельзя требовать от него стать Маркусом. Он просто не он.
Гануза посмотрел на Конрада некоторое мгновение, затем, поразмыслив, спросил:
– Всё ещё скучаешь по нему?
Конрад ответил не сразу. Скучать по вору? Тому, кто крал у мёртвых? Да, раскаялся, но ведь было же! И как только в голову пришло?! И во имя чего? В столицу ему хотелось! Жизни какой-то другой хотелось… и неважно, что в эту жизнь он в итоге ничего и не взял – всё равно оступился.
– Скучаю, – признал Конрад, – всё думаю, написать ему или нет? Он там же?
– куда ему деться, – буркнул Гануза, – но он сам тебе пишет?
Конрад покачал головой:
– Нет. Думаю. И не напишет, стыдно ему.
– Правильно! – строго одобрил Гануза, – правильно! За всё надо платить. Мы его близкие. Мы его приютили, в люди повели. А он?
Конрад не отреагировал. Его эти размышления уже не задевали – не было в них такого, что не было в его собственных мыслях.
– А если бы пришёл? – вдруг спросил Гануза и быстро взглянул в лицо Конраду, – тогда что? Принял бы?
Конрад вздрогнул. Он мечтал иногда о том, чтобы Маркус вернулся. Но больше всего он мечтал о том, чтобы Маркус не был вором. Или чтобы не попадался. Вот тогда жизнь была бы прежней.
– Да. Нет… не знаю, – Конрад обхватил голову руками, – ты задаёшь очень печальные вопросы, господин наместник. К тому же, куда ему возвращаться? Его место занято.
Гануза кивнул. Он был согласен с Конрадом и всё же – своим моральным долгом он считал спросить. Хотя бы от того, что карман ему почти осязаемо жгло письмо, полученное ещё два дня назад из столицы, от нынешнего каменщика Маркуса. Письмо назначалось Конрада, но разве наместник не имеет права знать обо всём, что происходит в его землях? Разве не может он заботиться о том, чтобы его жители чувствовали себя в безопасности и в покое?
В письме-то и было всего ничего, пустяк!
[justify][i]«Дорогой Конрад. Виноват перед тобой безмерно, никогда не прощу себя и ты меня не прощай. Когда жил в Алькале, хотел уехать в столицу. Теперь же безумно хочу назад. Скажи, если когда-нибудь, не сейчас, но когда-нибудь… примешь ли ты меня? Знаю, ты можешь подумать, что я так уклоняюсь от честного и тяжёлого труда, но это не так. Моя тоска по твоей доброте и по солнцу Алькалы сильнее всего. Сильнее любой усталости от