Если когда-нибудь ты примешь меня, дай знать. Не сегодня, не в этом году… просто когда-нибудь ещё раз увидеть Алькалу!
М».
Но раз уж так рассуждал сам Конрад, то Гануза считал своим прямым долгом не занимать мыслей старого друга ещё одним переживанием. В конце концов, никто не знал что он направил письмо, а сам он что? Заявится? Да не посмеет! А Конраду без этого паршивого клочка будет лучше! Нет знания – нет мук! Нет мук, сомнений и вечного колебания: как оно, правильно-то?
Гануза даже жалел в ту минуту, что о нём так никто не позаботился. Всё-таки Маркус был и ему дорог, да, бесконечно виноват и отчасти отвратителен, но всё же жалость, какая-то непобеждаемая жалость, смешанная с тоской, жила и в душе наместника.
***
Прихватило как-то до обидного незаметно. Сначала вроде бы была какая-то тяжесть – но Конрад списал её на слишком сытный пирог, который оказался вкуснее приличного, и Конрад съел сразу два куска. А ведь возраст уже не тот, да и там было мясо, масло… словом, объяснение себе он нашёл сразу. И даже поспешно лёг, полагая, что так будет легче.
Но не отступало. И тяжесть, разлитая как будто бы в желудке, оказалась вскоре уже не только в нём и как бы разлилась по всему его телу, и особенно в груди, и что-то сдавила в ней.
Рамос не задавал вопросов и не был приставуч. Он спокойными, взвешенными движениями размешал в стакане воду с отваром мятного листа и дал выпить Конраду. Облегчение было небольшим, но стало чуть легче, во всяком случае, Конрад мог вдохнуть без тяжести – ему показалось, что что-то ледяное и благословенное пролилось в его собственном организме и охладило какую-то часть внутреннего пожара.
– Это серьёзно, – заметил Рамос, когда Конрад смог сесть. – Я отправлюсь за целителем.
Он не спрашивал, не искал ответов о состоянии Конрада, а всего лишь сухо констатировал факты.
– Не нужно, – возразил Конрад, – уже проходит.
– Конечно проходит, – согласился Рамос и всё же покинул Конрада, отправившись за целителем. Даже в такой ситуации он не стал спорить и оставался спокоен.
Конраду стало стыдно. И перед Рамосом за свою слабость, и перед целителем, который, должно быть, поднимет его на смех, ведь стоит ли тревожить целителя ради такого пустяка? Съел больше, чем нужно, а жалуется, как ребёнок!
Он даже поднялся с постели, обещая себе встретить целителя собранно и даже шутливо, мол, надо же – какой переполох из-за меня поднялся, извините, но это всё Рамос, ах, вы же знаете эту тревожную молодёжь!
Но пришедший целитель не обманулся попыткой Конрада отшутиться, и был также серьёзен и сосредоточен. Мрачно прозвучал и его вывод:
– Сердце, Конрад.
– На месте? – Конрад уже и сам понял по мрачности целителя, что всё дело не в пироге, но мог ли он отступить от своей попытки быть не тем, кем есть?
– Береги его. Знаешь, в столице уже давно доказано, что потрясения, сильные потрясения, сказываются прежде всего на сердечном здоровье, – объяснил целитель уже с тенью того раздражающего сочувствия, с которым вся Алькала обсуждала предательскую сущность Маркуса и отражение её на Конраде, который и прежде был в одиночестве. – Пропей это, но что важнее – избегай переживаний.
Он оставил баночку с тёмной тягучей жидкостью, к которой был приклеен маленький листочек с описанием приёма, и совет, который не мог помочь никому на свете. Избегай переживаний! Как такое возможно? Он что, камень?
– Зря ты так, – укорил Конрад Рамоса, когда Рамос позволил себе вернуться в гостиную, решив, что уже можно. – Людей переполошил. И до Ганузы дойдёт! А он что? Прискачет же!
– Пусть дойдёт, – мрачно ответствовал Рамос, и впервые в его голосе не было привычной холодности. Конрад даже удивился и взглянул на него с удивлением, забыв о стыдливости своего положения. – Я хотел сказать, что это не так важно.
– Почему не так важно? Он наместник, у него много дел, – Конрад даже возмутился такой черствостью. – Я не хочу, чтобы он…
– Он скрыл от вас кое-что, – перебил Рамос мрачно. – И не имел на это права.
Он поколебался лишь мгновение. Но как можно было, сказав начало, не сказать конец?
– Возьмите, – наконец промолвил Рамос и вложил в дрогнувшую руку Конрада, никогда не дрожавшую, когда он снаряжал мёртвых, тонкий лист бумаги. – Я знаю, что не имел права читать сам, оно адресовано вам. Но я должен был знать, следует ли мне искать новое место. Извините.
Он не заискивал, не сожалел, а объяснял свою позицию. И даже тактично оставил обалдевшего Конрада, ещё не смевшего раскрыть лист, но уже угадывающего от кого он, наедине с письмом.
Пальцы не слушались. Весть из столицы. Может быть, последняя весть? Может быть страшная.
«Знаю, что не следует тебе писать. Знаю, что наказан. Ты молчишь совершенно справедливо и совершенно справедливо не разрешаешь мне возвращаться в Алькалу, но всё же – я пишу к тебе в последний раз, зная, что не имею на это право.
У меня больше нет места в Алькале и в столице я не устроился так, как мечтал. Но я не жалуюсь, я во всём виноват сам. Прошу только об одном – если будешь в столице сам, дай мне знать, пожалуйста, я хочу убедиться, что ты меня не простил и никогда не простишь, как я сам не прощу.
М».
Слова были понятны, каждое по отдельности понятно, но всё вместе… что всё это значило?
Необыкновенная ледяная ясность сошла в мысли Конрада и проступило очевидное: Маркус писал письма, а письма не доходили, и в этом, Рамос прав – был след Ганузы.
Добрых его побуждений, не желавших новых страданий Конрада. Но в итоге – что случилось в итоге всего? Конраду не стало легче и письмо, одно письмо всё же добралось до него. Кто знает как это случилось? Оплошность ли разносчика, забывшего, что письма из столицы, адресованные Конраду, надо прежде показать наместнику? Или какое-то иное нелепое стечение обстоятельств?
Это Конрада уже не беспокоило. Это было вторично.
***
– А что ты хотел, чтобы я сделал? – поинтересовался Гануза со смешком. – Этот гадёныш…
– Он писал мне, – напомнил Конрад, – и не получал ответа.
Он надеялся, что наместник хоть для приличия будет что-то отрицать, но этого не случилось. Гануза только выругался, увидев письмо в руках друга, и пообещал кого-нибудь придушить, кого-нибудь причастного.
– Он не заслуживает ответа и прощения. Ворам нет места в Алькале!
– Он ничего в итоге с собой не забрал.
– Какой молодец! – саркастически хмыкнул Гануза, – а факт самого снятия украшений, видимо, нам померещился? Юнец всего лишь забыл их после омывки вернуть на место! Конрад, я поступил как друг, я избавил тебя от переживаний, от размышлений и метаний. Вернуться он хотел! Да кому он тут нужен! Ты не забывай, у него вина не только передо мной и тобой, у него вина перед Алькалой! Перед Алькалой, которая доверила вам обоим мёртвых! Мёртвых, которых надо было не обирать, а проводить в последний путь с достоинством!
Гануза вздохнул. Он знал, что криком не поможешь, что Конрад и сам всё понимает – всё-таки его друг никогда не был идиотом. Да и сам Гануза тоже понимал. Но он был наместником и в его городе не должно было быть и тени вора. Тем более того, кто осквернил своим поступком смерть.
То единственное, что уравнивает всех.
– И потом, – сказал Гануза уже мягче, – ну позволишь ты ему вернуться и что? Что будет? думаешь, Алькала его примет? Справедливости ради, его возвращать должен не ты, а я, как минимум, но даже я на это не пойду. У меня есть жители, мои жители, которые не поймут и будут оскорблены моим решением. Это ты понимаешь?
Конрад кивнул. Да, он всё понимал, кроме одного: почему душа так сложно устроена, что не может затихнуть и успокоиться под весом логики?
– Рамос тоже, – проворчал Гануза, – герой столетия! Идиота кусок. Взял бы да выбросил…
Гануза знал, что лжёт сам себе. Не следовало выбрасывать Рамосу, не следовало его примешивать сюда. Но надо же было с кем-то разделить вину?
– Он хотел знать перспективы, – заступился Конрад, – он… хороший человек. Не такой смешливый и не станет мне таким родным как Маркус, но это потому что я просто никого не пущу больше в свою душу, но он хороший.
– Что ты хочешь? – сдался наместник, окончательно смягчаясь. – Извинений? Их не будет. я виноват, но я поступил бы так снова.
– Я хочу съездить в столицу, – Конрад уже всё обдумал. Ему нужно было только согласие наместника. – Я… мне это нужно. Это меня успокоит.
Гануза взглянул с интересом:
– Ты его прощаешь?
– Простил, – ответил Конрад и понял, что это правда. Он простил Маркуса. За слабость, за глупость, и главное – за пустоту в своей душе, когда он понял, что ученик, который стал ему родным и совсем как сын, всего лишь ворёнок. – Я хочу сказать ему, что я его простил. Я, не Алькала.
– Его тут не ждут, – напомнил Гануза, – может быть после моей смерти да, но сейчас уж точно нет.
[justify]– Не ждут, – повторил Конрад,