Гномики на мотороллерах

Не успели начаться летние каникулы, как уже июль взметнулся ввысь сочными стрелами лесных трав и зашумел теплым ливнем по выцветшему шиферу старенькой веранды. Я гостил у деда и бабушки в деревне, испытывая подростковый восторг от абсолютной свободы, которой так не хватало в городе. По утрам, когда легко дышалось мокрой травой, я прыгал в седло мотоцикла «Минск» и, поднимая клубы пыли, мчал к лесному озеру, чтобы покидать удочку и надергать щавеля в прибрежной траве.
К моему возвращению дед сидел на небольшой скамейке и уверенно отстукивал молотком. На огромном березовом пне он отбивал очередную «литовку», готовясь к сенокосу. По его словам — «к покосу». Машина укрывалась в тени, и каждый день мы выходили в луга, где каждая былинка покорно ложилась под шипящие, острые дуги косы, обращаясь в ровную, душистую волну. Я работал, потел, пыхтел и терпел, но мысленно находился на другой стороне деревни. Мне виделось, как во второй половине дня, когда буду предоставлен самому себе, обязательно прокачусь по нижней улице мимо небольшого дома.
Там, в палисаднике, ухаживала за цветами девочка в желтом платье. Она жила в другом городе, приезжала на каникулы и… была прекрасна. Это отмечали все мальчишки, а когда стала старше, то, увидев ее, взрослые цокали языком и одобрительно качали головой. Пшеничные пряди у тонкой линии лица и неповторимая, словно копия летнего утра, улыбка. И хотя внешнюю красоту улыбка не определяет — она утверждает ее окончательно.
Дед шел первым. За ним, послушный его шагу, вздымался ровный вал скошенной травы — жесткий, щетинистый, увенчанный сухими головками семян. Я не отставал. Наваливаясь на деревянную рукоять, прижимал пятку клинка и пускал его в тонкие упрямые стебли. Влажная сталь отзывалась мягким звоном. Под ее отрывистую мелодию всплывал знакомый образ. Радость охватывала меня, и будто маленькие гномики на мотороллерах начинали задорно колесить в венах, как в замкнутых горках. Озорные создания улюлюкали, гикали, обгоняли друг друга, закладывая крутые виражи. Кровь бурлила, я понимал, что теряю ясность, но вернуть себя обратно не было никаких сил. И желания.
Всякий раз, когда я проезжал рядом с домом, она поднимала голову и оборачивалась на звук мотоцикла. Краем глаза я подмечал это, но добавлял газ и невозмутимо проскакивал мимо. Детская игра, ведомая молчаливым согласием участников, продолжалась какое-то время. В один из солнечных дней я ехал по обычному маршруту. Горячий ветер перехватывал дыхание, мотор приятно и басовито жужжал, я проворно и с удовольствием переключал передачи. Она стояла на дороге в сиреневом спортивном костюме и смотрела прямо на меня. Если бы в тот момент инопланетный корабль показался на горизонте, я был бы менее удивлен и обескуражен…
Мы ехали по ровной полевой дороге. Справа стройными, могучими соснами красовался загадочный бор-богатырь; прямо у его исполинских ног сверкала небольшая речка. Слева раскинулись зеленые колхозные луга. Дерзко салютовали поливные системы. Узкая лесная дорога привела к заброшенной пожарной вышке. Мы долго поднимались по скрипучим ступеням. Там под крышей открывался неповторимый вид: острые пики мощных сосен сливались в единое войско, над ними властвовал ветер; вдали виднелись поля и деревня. По размытому срезу горизонта, лихо виляя, пылил молоковоз. Чуть ближе черно-белые точки стада коров размеренно катились к реке. Мы говорили о важном — ни о чем. Смеялись. И снова болтали о важном.
Путь обратно лежал через старый мост. Построенный из массивных бревен когда-то давно, он пересекал реку в центре села. Проезд по нему был закрыт, но пешеходы, велосипедисты и мотоциклисты осторожно пробирались. Я оставил мотоцикл перед мостом. Мы облокотились на рассохшиеся перила. Лягушки лениво выкрикивали «Уа-а-уа-а-а-уа-а-а!», то затихая, то снова начиная свой концерт. Взбаламучивая зеленую воду, купались гуси. Седой, пыльный дед сидел на берегу с «Примой» в зубах. Его кривое деревянное удилище дремало над пером поплавка. Жара, река, красный мотоцикл, красивая девушка — вот оно — настоящее, ради которого хочется бежать к солнцу и петь, думалось мне тогда. Смущали лягушки и дед.
Сразу за мостом, на другой стороне, заветренные гранитные камни разделяли реку и огороды. Это и стало местом наших встреч. Вечером, не сговариваясь, мы проходили по мосту и спускались сюда. Можно сказать, что этим летом я жил от вечера до вечера; дни летели незаметно, старый мост стал новым другом.

* * *

Я окончил институт и летом оказался в деревне. Подо мной был мощный, быстроходный «Иж-Юпитер». Разумеется, мне тут же рассказали, что она здесь, приехала с маленьким сыном к двоюродной сестре — дом ее деда и бабушки был заброшен и пустовал.
Мы встретились в коридоре дома культуры, где начиналась дискотека, и вышли на улицу. Стемнело. Большие окна сельского клуба перемигивались огнями светомузыки, редкая молодежь спешила на вход; возле дверей кто-то дымил сигаретой. Бледный лунный свет растворялся в гуще ветвей. Голубые круги неоновых фонарей поочередно сменяли друг друга — мы медленно прогуливались. Она говорила, что замужем, что сыну два года, что снимают квартиру в том же городе, откуда приезжала в детстве. Я рассказывал, как учился; что серьезного ничего и никого нет, но чувствовал, что она знает.
Незаметно мы вышли прямо к старому мосту. Здесь царила тьма: фонарей не было, в домах погасили свет, и лунный диск растекся за облаком невыразительным пятном. В высокой траве открылась неожиданная картина: на месте моста образовался крутой обрыв. В его низине угадывались остатки былого — чернели ребра подгнивших бревен, блестели скользкие камни. Едва мерцая, вилась бледная река. Мы замолчали. Густой запах воды и тины плыл снизу. Я видел неподвижный профиль, глаза, широко открытые в темноте. Внутри всё сжалось. Я не находил слов и чувствовал себя растерянным и виноватым. Бессмысленно перебирая связку ключей в кармане, я понимал, что был молод и глуп, что не смог, не сумел поддержать детскую связь. И в то же время защищался: не было мобильных телефонов, социальных сетей и еще много чего удобного; что все было недоступнее и сложнее. Застывшим взглядом я дробил гранит другого берега. Неосязаемая тень жёлтого платья ослепляла — я не ощущал дыхания. Внезапно сзади в темноте раздался чей-то смех — небольшая компания шла по улице. Нужно было уходить. Возле дома мы мило и тихо попрощались — я взял ее руку в ладонь и ощутил, как неугомонные сумасшедшие гонщики снова вышли на старт и понеслись в моих венах.
 На следующий день я проснулся рано. Мысль о том, что мы увидимся, отзывалась теплом. Предвосхищение счастья и есть настоящее счастье. Солнце уже поднялось, но скрывалось за лесом — янтарь его лучей неравномерно распадался по зеленой листве. Могучая энергия мотоцикла проникала глубоко внутрь и успокаивала неясную вибрацию взволнованной души. Мне нравилось долго кружить по полевым и лесным дорогам, посещая знакомые места. Наконец, я подъехал к старому мосту. Действительно, со временем мост обветшал и рухнул. Колхозники забрали что возможно на дрова, но часть бревен так и осталась лежать в толще воды, омываемая течением. Наблюдая, как длинные локоны подводной травы гибко извиваются под силой реки, я вдруг осознал, что мы не встретимся больше никогда, что перебраться туда — на наш берег, нет никакой возможности, что всякая попытка приведет к неминуемому крушению. Надев шлем и бросив быстрый взгляд на наши камни, отвернулся и сел в седло мотоцикла. На секунду показалось, что мелькнуло желтое пятно, но я включил зажигание и резко дернул кик-стартер. Рев мотора разорвал тишину берега… не обернулся.
 Я уехал в город в тот же день, сославшись на срочность. Всю неделю ходил сам не свой, словно шальной, не замечая родных; подолгу смотрел в одну точку, иногда беседуя сам с собой. Встревоженная мать спросила:
 — Что с тобой?
Я пожал плечами:
 — Гномики. На мотороллерах.