В лавке, как и положено, жили, старились и, наконец, умирали — портились, ломались — вещи. Заводные допотопные механизмы — балерины, клоуны, жонглеры, музыканты, миниатюрные и в человеческий рост, — искусная имитация «живой безжизненности». Мейсенские фарфоровые редкости. Поблекшие от времени книги в рыжей коже переплётов; гравюры. Веера: французские, «секретные письма» любовного флирта с изысканной росписью и вышивкой на тончайшей белой кружевной сетке, красочные веницейские с золотым орнаментом, с изображением античных руин, сцен из commedia dell’arte, аллегорий добродетелей и муз, голландские с библейскими и пасторальными сюжетами в сдержанных жемчужных оттенках. Многочисленные часы — все старинной работы — английские, немецкие, всякого вида и размера, перекликающиеся на разные голоса каждые четверть часа.
«Это была комната с коллекцией часов… Все они были заведены и шли: и большие, и маленькие, и настольные, и те, которые стояли на полу… Только сейчас художник услышал, как громко тикают все вместе!»
Старик был под стать вещам, в нем тоже было что-то антикварное, выцветшее, точно старые чернила. Он сел за стол, направил на перстень белый свет лампы и поднес к лицу лупу; спустя время проговорил:
— Вещь старинная и по-своему уникальная... Вставка — натуральный черный опал с опалесценцией преимущественно красного цвета. Вообще, опалы — камни достаточно сложные и разнообразные по своему влиянию и палитре видов; в Средние века их высоко ценили алхимики. Опал на одну треть состоит из воды, поэтому теряя ее и высыхая, он может растрескаться, изменить цвет, потерять блеск, утратить игру красок... На внутренней стороне (старик перевернул перстень) выгравирована змея. Змея (или змей, дракон) — один из наиболее символически насыщенных образов в мифологии Востока и Запада. Он связан с землей и водой, со смертью и злом, а также с воздухом, огнём и светом. Здесь, возможно, мы видим изображение Тиамат... В месопотамской мифологии Тиамат — чудовище водного хаоса, которое укротил Мардук, царь богов и покровитель Вавилона. В ветхозаветной же письменности, как известно, змей, дракон или Раав традиционно обозначают силы, противящиеся замыслам Божьим. Хотя силы эти — тождественны. «Ты расторг силою Твоею море, Ты сокрушил головы змиев в воде. Ты сокрушил голову левиафана». Сила вступает в сражение сама с собой, разрушает себя и созидает... Что ж, подобным украшением стоит дорожить — редкие самоцветы растут в цене так же, как драгоценные металлы. Разумеется, финансовый аспект тут наименее важен... Разве что какие-то чрезвычайные обстоятельства вынуждают вас расстаться с перстнем.
— Так и есть, — кивнул я
— Значит, решение вы уже приняли? Ну, коли так, не желаете послушать одну любопытную историю? У вещей, как и у людей, свои истории. Эту ещё юношей я услыхал от деда, а тот — от своего приятеля, о последнем, собственно, и пойдет речь.
— Тогда присядьте сюда, вот в это кресло, между прочим, первая четверть девятнадцатого столетия, — добавил он. — Садитесь, садитесь, кресло не развалится.
Я сел.
Старик зажег лампу под тяжелым зеленым колпаком и откинулся на готическую спинку деревянного резного «трона». Голова его тотчас утонула в зеленом полумраке.
— Должен признаться, посетителей мало (и потому-то я до болтливости рад вашему приходу). Улицы этой избегают, будто она зачумленная. Верно, правда, и то, что живут на ней одни ипохондрики да лунатики, да всякие мечтатели, которых Достоевский весьма удачно сравнил с улитками, которые прирастают к своему углу и уж потом ни за что не хотят от него отлепиться. А знаете, здесь во всех старых домах стены желтой краской выкрашены. Зачем же, спрашивается, непременно желтой? А чтобы тоску нагонять и вызывать вредные настроения. Да и сами комнаты — гробы, углы, сундуки. Здоровые люди, то есть если брать среднее значение, отсюда уезжают... Но простите мне это мрачное вступление. Если мы постараемся не замыкаться на прискорбно-материалистической точке зрения, — начал он несколько патетически, резко сменив тему, — если, как говорится, позволим себе роскошь мыслить широко, мы будем вынуждены признать правоту Парацельса относительно того, что (старик прикрыл глаза) натура, космос и все его данности — единое, великое целое, организм, где все вещи согласуются меж собой и нет ничего мертвого... Всё — органично и живо, космос — пространная живая сущность... Нет ничего телесного, что не таило бы в себе духовного, не существует ничего, что не таило бы в себе жизни. Жизнь это не только движение, живут не только люди и звери, но и любые материальные вещи... А ежели все органично и живо, и нет ничего мертвого, стало быть, живы и камни, ведь так? (И особенно куклы, подумал я, разглядывая прелестную имитацию живой женщины, — блондинку в пышном платье со свободно ниспадающим шлейфом и смычком в тонкой руке. Над головой ее темнели два узких окна, запрятанные в глубокие ниши. Днём они, вероятно, давали очень мало света).
— Итак, был этот человек, — приятель моего деда, — из потомственных дворян Винницких. В Париже он близко сошелся с Жаном Дельвилем, в Петербурге изучал кабалистику у профессора Мебеса, слушал лекции по теологии в Гельсиндорфе, занимался средневековой философией у Германсена. Его пытливый ум, выражаясь поэтически, был отмечен печатью роковой мечтательности. А все роковые мечтатели, — мотайте на ус, молодой человек, — страшные гордецы (что, понятно, украдено у поэтов и романистов) и рано или поздно оказываются связаны обязательствами с главным в истории человечества любителем заключать сделки — и не на жизнь, а на смерть. Такими обязательствами — учтите, я говорю аллегорически, — связал себя Винницкий. Он был одержим стариной. Мало-помалу вещи старины захватили его целиком, стали фетишем, вроде «перчатки Клингера». Он верил, а быть может, и знал, что в каждой вещи таится ее неповторная сущность, индивидуальность которой тем ярче, чем старше вещь. И возможно, поэтому он питал сильнейшее отвращение к научному времени, которому он противопоставлял подлинное (чистое) время, не порезанное на часы, минуты и секунды. Метафизический continuum. Безбрежную действительность. (Полагаю, вы знакомы с философскими воззрениями Бергсона по этой проблеме. Впрочем, фрейдовская концепция бессознательного тоже в своем роде теория о времени). В связи с этим величайшее презрение он выражал к часам, к этим жалким атрибутам внешнего мира, не имеющим ничего общего со скрытыми источниками времени, хранящимися в душе. Наравне с часами не любил он и часовщиков (и нелюбовь эта достигала в нем размеров механофобии). Не случайно, говорил он, в старину профессию часовщика связывали с фигурой дьявола. Ведь кто, как не часовщик, помог дьяволу украсть время, расчислив день по минутам? Кто, как не часовщик, повинуясь велению нечистого духа, упразднил звон монастырского колокола, приглашающего горожанина к обедне, заменив его «дьявольским оком» — башенными часами, установленными на городской ратуше? «К обедне ходят по звону, а к обеду по зову».
«Кругом часы, и в кармане, и с главной площади бьют, и в голове, всё бьется – эй, эй, эй…».
Вдруг действительно разноголосо зазвенел, задиссонировал хор часов. Часы басили и пищали, заливались фиоритурами на высоких нотах, тренькали и чирикали, скрипели и стрекотали незатейливыми мотивчиками. Мягкие, мелодичные, глухие, металлические, густые голоса их мало-помалу сливались воедино, демонстрируя удивительную слаженность и уравновешенность звучания.
Старик помолчал, дожидаясь окончания «концерта».
Усмехнувшись, сказал:
— Ишь расшумелись. Протестуют...
Когда умолкло последнее хрустальное «дзинь-дзинь», и розовощекая пастушка чопорно в последний раз кивнула возлюбленному пастушку, он вернулся к своему рассказу.
— ...любил особенно он пышную мишурность придворных маскарадов, те настроения эпохи рококо, которые русские художники Лансере и Сомов так замечательно умели передать в графике и живописи. Эта утонченная эпоха, раз и навсегда овладев монополией на чувственность, одновременно — с фрагонаровской легкостью и беззаботностью — постигла истину. Ибо «истина, действительность, чувственность между собою тождественны… Очевидно только чувственное… Только там, где начинается чувственность, исчезает всякое сомнение и всякий спор».
...После известных событий, в которых истаял век, только среди настроений и форм, которые эти настроения еще хранили, как хранит аромат опустевшая склянка духов, он мог обрести успокоение: веницейская маска, дамские мюли, полтора столетия тому украшавшие ножки французской маркизы, екатерининский штоф, жирандоль с круглым выпуклым зеркалом, в котором два века кряду отражалось чье-то лицо...
В те годы Винницкий жил в полуподвальной комнате самого старого в городе жилого здания, из которого выехали почти все прежние жильцы (дом этот уже года два как готовился под снос). В такой обстановке окончательно сделаться анахоретом ему мешал мой дед, Владимир Кролевский, его бывший товарищ по гимназии. С ним Винницкий был откровенен. Да ещё, пожалуй, с портретом сурового дальнего предка в зелёном камзоле, что лет двести назад пожаловал к Абраму на пиво после каких-то неудачных опытов с «elixir vitae». Таким образом (прибавлю в скобках) последний с безукоризненной точностью, хотя и против своего желания, исполнил наипервейшее правило всякого алхимика, изложенное Альбертом Великим в «Малом алхимическом своде»: хранить молчание и ни одной живой душе не выдавать тайну искусства. (Жёлтые впалые глаза старика смеялись).
...Бывало, сижу в своей каморке, — рассказывал Винницкий, — и вдруг в сырости, в мертвящей тишине, где все смазано серой позднеосенней краской, распахивается окно и с берегов Mare Nostrum является вестник богов, благодатный Зефир, и будто сыплет лепестками цветущего ириса и скошенной свежей травой. Поднимаюсь, точно Лазарь, услыхавший призыв Господа: что? куда? распахиваю дверь, не отдаю отчета — сон это или реальность... Но всем существом своим предчувствую — incipit vita nova. «Как поразительно узок порог между двумя мирами: не нужно даже поднимать ног, чтобы его перешагнуть!» ...Возвращаюсь под своды: столик, бюрцо, диван, зелёные от плесени трубы. Сажусь и слушаю. Темнеет. Капает ржавая
| Помогли сайту Праздники |
При цитировании ссылка на сайт обязательна. Exsodius 2008 - 2026
18+