Эрика

знаю…



…Народные легенды и сказки неспроста предупреждают об опасности встречаться глазами со злом, о том, что нельзя дать злу заметить себя… Дурной глаз Балора, короля-демона из ирландской саги разит многотысячное войско бога Луга, подобно молнии, смертоносное око змееволосой дочери Форкия и Кето превращает в камни все живое, ресницы святого Касьяна создают смерчи и вихри, от взгляда Вия гибнет главный герой гоголевской повести, Хома Брут…



« – Подымите мне веки: не вижу! – сказал подземным голосом Вий – и все сонмище кинулось подымать ему веки.

– Не гляди! – шепнул какой-то внутренний голос философу. Не вытерпел он и глянул.

– Вот он! – закричал Вий и уставил на него железный палец. И все, сколько ни было, кинулись на философа.

Бездыханный грянулся он на землю, и тут же вылетел дух из него от страха».



Однако сказка, как известно, ложь, поэтому когда бабочка взмахнула крыльями, а стрелки часов свело точно на цифре двенадцать, в пустынной аллее, в солнечной дымке драконьей зелени, слева от здания с богато декорированным фасадом, как и было задумано, показалась высокая фигура мужчины в элегантном светлом костюме. Незнакомец вошел в кафе, огляделся по сторонам – все столики были заняты, был обеденный час – затем взгляд его, как могло бы показаться, невзначай упал на Эрику, глаза их встретились, он улыбнулся и, склонившись в шутливом поклоне, испросил разрешения занять свободное место за ее столиком. И смущенная без меры Эрика, отложив книгу, конечно же великодушно разрешила. Уже через минуту беседа их потекла легко и непринужденно, так, словно они знали друг друга лет сто и даже больше… Болтая без умолку, он касался в разговоре всего понемногу, словно гурман, пробующий деликатес.



… – Переводы Бальмонта… Позвольте я открою «Соответствия» – сравню с оригиналом (провел пальцем по дисплею). Слово «нахально», разумеется, не бодлеровское – видно сразу. У него, действительно, «Et d’autres, corrompus, riches et triomphants» – порочные, роскошные и торжествующие. «Экстазы чувств и добрых сил прибой…» – тоже вполне притянуто за уши: «добрых сил» в «Цветах зла» звучит невыразительно… Сонетная форма – ад для переводчика, но, в целом, переведено весьма достойно…



… – Вообще, я очень люблю французов и выучил язык, чтобы их читать. И никогда об этом не пожалел. Такие авторы как Лафонтен, Расин или, скажем, Мольер, по-русски не звучат абсолютно. Если языком периодически пользоваться, он не забывается. На английском есть роскошные поэты наподобие Киплинга, Блейка или Байрона – их переводы, которые я видел, достаточно ограничены. Шекспира тоже имеет смысл читать в оригинале, хотя его язык очень далек от современного. На самом деле, в оригинале имеет смысл читать любую хорошую книгу, даже если она не будет на сто процентов понятна. Борхес учил итальянский по Данте, которого он читал в трамвае без словаря, догадываясь о смысле. Надо сказать, современный итальянский мне почти понятен, но не язык Данте…



…и как-то легко и незаметно, всё, кроме голоса собеседника, стало вдруг казаться Эрике глупым, очаровательным сном, и опускающаяся на город благоуханная томная синь, и шум автомобильных моторов, и шелест деревьев, и шорох шагов… И негромко звучащая из радиоприемника печальная песенка – «Встреча была коротка, в ночь ее поезд увез… Но в ее жизни была песня безумная роз…»



…За окном снова шел дождь, и снова доктор Вернер сидел перед ней, пытливо вглядываясь в ее лицо, – забившись в кресло, она старательно прятала глаза от него и зеленоватого света настольной лампы.

– Эрика, ты меня слушаешь?.. Тест, который я вчера предложил тебе пройти, показал очень высокую степень тревожности, возбудимости и неуверенности в себе; также ты вчера сказала, что тебе бывает трудно уснуть… Преследуют ли тебя во сне кошмары?

– Да.

– Тебе снится что-то конкретное?

Она сделала неопределенный жест:

– Мне часто снится огромный паук, который гоняется за мной.

– Бывало ли так, что содержание сна как-то было связано с тем, что имело место во время бодрствования? Какое-то событие? Может быть, разговор?.. Во сне мы часто видим то, что нас беспокоит наяву.

Эрика молчала.

– Какие чувства вызывают у тебя сны о пауках?

– Ужас, страх, отвращение.

– Попытайся вспомнить, когда тебе последний раз снился такой сон?

– Я не помню.

Он помолчал, что-то пометив в блокноте.

– Эрика, может быть то, что я сейчас скажу, покажется тебе высокопарным, но отношения психотерапевта и пациента можно назвать танцем двух любящих, доверяющих друг другу людей… Это диалог с большой буквы. Бессмысленно оставаться просто вежливыми собеседниками, делающими свой кусочек работы, – ты рассказываешь, я слушаю – когда ни один не касается сердца другого… Возможно, все это звучит несколько сложно, однако суть очень проста: у коммуникации всегда два конца. Если ты… если мы не будем доверять друг другу, ничего не получится и наше общение не принесет никаких результатов.

Нехотя, глядя в пол на паркетные доски, образующие зигзагообразные дроково-коричневые волны, она произнесла: – Я не помню, когда мне снился этот сон в последний раз, но помню, когда он приснился мне впервые… После разговора с одним человеком.

– Этот человек твой знакомый?

– Да.

– Ты бы могла назвать его своим другом?

– Пожалуй, нет…

– Ты давно с ним знакома?

– Около полугода.

– Он примерно твоего возраста?..

Эрика отрицательно покачала головой:

– Нет, он значительно старше.

– Что вас связывает, ты упомянула, что не считаешь его своим другом…

– Связывает… Ну, мы общаемся.

– Вы часто видитесь?

– Он говорит, что хотел бы чаще…

Доктор Вернер бросил на бледное лицо Эрики внимательный взгляд.

– Что ты к нему чувствуешь? Он тебя пугает?

– И да, и нет. Он… Трудно объяснить… Он мне скорее нравится, чем не нравится, а может наоборот, точно не знаю… Как бы там ни было, он…

– Продолжай.

– Он необычный человек.

– В чем проявляется его необычность? У него необычная профессия?

Эрика слегка улыбнулась:

– Он художник и искусствовед, профессор, преподает в Академии художеств, в Таллинне. Я бываю на его выставках…

– Что ты еще можешь о нем рассказать?

– Он образован, знает языки, в том числе французский, переводил для меня стихи Верлена и Бодлера. Вообще, кажется, он знает все на свете, словно живая энциклопедия, достаточно спросить его о чем-то и он… тут же расскажет о живописи Рене Магритта и Марселя Дюшана, о философии Камю и Хайдеггера, о стихосложении, о тайских кошках, и… даже про уравнение Шредингера. Но все это у него как бы само по себе, а он… сам по себе, – Эрика засмеялась.

– Ты влюблена? Можешь не отвечать, если вопрос покажется тебе слишком личным…

– Не влюблена, а может быть влюблена, я не знаю. – Эрика снова рассмеялась. Кажется, она расслабилась. Села удобнее, одернула плиссированную юбку, поправила волосы, свитер (значок в форме буквы ипсилон блеснул на вязаном воротнике). Серые глаза ее встретились с глазами доктора Вернера, он отвел их первый.

Болтая правой ногой, она сказала немного насмешливо:

– Я думаю, что он стрррастно увлечен мною.

– Он говорил тебе об этом?

– Да. Он сказал, что я… его вредная привычка, его темная сторона, – снова раздался ее нервный смешок, она покраснела.

– Темная? Как ты думаешь, что он имел в виду? Он объяснил?

– Он никогда ничего не объясняет.

– Давай попробуем вместе поразмышлять, о’кей?

– Давайте… Я не могу сказать точно, что он чувствует ко мне, но я замечаю, что мне все труднее смотреть ему в глаза, потому что они сбивают меня с толку – я не знаю, что скрывается за его взглядом… Его глаза постоянно противоречат его словам, мимике и поступкам. Однако при всем этом его манеры, словно созданы для того, чтобы очаровывать… гипнотизировать, усыплять бдительность, и поначалу, в отношении меня, ему это действительно удавалось, но теперь… – Эрика покачала головой, – теперь он не может обмануть меня своей игрой: обворожительной улыбкой, вкрадчивым голосом, подкупающими словами, теперь я знаю, чего это стоит… Что он может быть и другим, без причины, без какого либо внешнего влияния… Его настроение невозможно предсказать… Оно меняется, как наша прибалтийская погода… Бывают дни, когда он изводит меня ревнивыми придирками, обвиняя в несуществующих проступках, в несвойственном мне поведении… В другие дни, ему нравится быть отстраненным, холодным, почти жестоким, – и тогда он пугает меня, а потом вдруг снова становится ласковым, порой до угодливости… Иногда он говорит, что видит во мне свою «страдающую половину»; но в нем есть и другая половина, которая «сидит в партере с попкорном» и наслаждается зрелищем чужих страданий, моих страданий… Впрочем, я тоже его мучаю, – добавила она тихо, будто в сторону – он с самого начала обещал, что будем мучиться…

– Ты пыталась с ним расстаться, хотя бы на время?

– Пыталась… В первый раз, я выдержала без него пять дней, во второй – три недели… И это далось мне с величайшим трудом. Каждый раз я чувствовала себя так, будто теряла что-то очень важное, моя жизнь становилась совершенно бессмысленной и пустой, превращая дни в одну сплошную череду календарных крестиков… Я не знала, куда себя деть, в конце концов я переставала с собой бороться и звонила ему первая… Сложность еще состоит в том, – она сделала паузу, словно раздумывая говорить или нет, рассеянно провела рукой по волосам, вдохнула, – что… я постоянно боюсь за его жизнь, эта мысль сводит меня с ума, делает безвольной, беззащитной перед ним… и я ненавижу его за это!

– Боишься в каких-то конкретных ситуациях, или вообще?

– Вообще. Всегда. Как будто он вживил в мой мозг электрод, и я должна быть постоянно с ним на связи (грустно усмехнулась, притронувшись рукой к виску). Если его нет в городе, мы обмениваемся письмами.

– Может быть, хочешь еще