Эрика

что-то рассказать?

– Не знаю, насколько это интересно. Просто как штрих… Ну вот однажды он забыл своего четырехлетнего племянника в гостинице.

– Как это забыл?..

– Так – «забыл». Он тогда сказал себе: «А теперь забудь его» – и ушел. Ему просто надоело с ним возиться.

– Но он, вероятно, предварительно сделал звонок кому-то из родственников, чтобы мальчика забрали.

– В том-то и дело, что нет. Ушел и все. Бросил ребенка одного. Перепуганные родители узнали об этом, когда связались с ним по телефону. Достаточно странно, вы не находите?

– Пожалуй… Эрика, а родители в курсе твоих отношений?

– Я им собиралась рассказать, но теперь передумала.

– Почему?

– Потому что не хочу, чтобы они волновались и чтобы о нем кто-то знал… как и он не хочет, чтобы кто-то знал обо мне, – с внезапной злостью выпалила она.

И отвернувшись, заплакала.

… – У тебя есть платок? Возьми мой.

… – Как ты себя чувствуешь?

– Уже лучше.

Дождь сильнее застучал в окно.

– Ничего, мокрый дождя не боится, – улыбнулась Эрика, вытирая слезы.

Доктор Вернер вдруг поймал себя на мысли, что ему хочется дотронуться до ее лица. Это его смутило. Нарушение «границ» в отношениях врача с пациентом, эксплуатация влияния и доверия – пошлый штамп, слабое звено в психотерапевтической практике… Его близкий друг и коллега, увлекшись юной пациенткой, был вынужден сменить место работы, когда об этом стало известно. Доктор Вернер, как и подобает профессионалу, осудил его действия со всей возможной строгостью, присоединившись к хору обвиняющих голосов, дружеские чувства в нем уступили место справедливому возмущению, однако… неприятный осадок от собственной пристрастности остался. И поднялся в нем сейчас с особой силой.

…Уже собираясь уходить, она сказала:

– Я пришлю вам по почте некоторые из моих писем, мне хочется, чтобы вы их прочитали, – попрощалась, накинула пальто и скрылась за дверью.

Из писем Эрики:

«…Да, я другая. И я могу, конечно, не догадываться, когда мне лгут, как это делаешь ты, – это не мое преступление и даже не вопрос невежества – скорее это вопрос честности другого, каковой, к слову, очень радеет о честности, по крайней мере, на словах…

…Я не хочу верить, что все это было замешено только для того, чтобы заманить меня в постель. Это было бы слишком грустно.

…Есть вещи, которые лучше не трогать. Я это поняла из наших немногих откровенных разговоров. Об этом нельзя говорить. Это чужое, и я ненароком коснулась. Но я не знала, не понимала.

…Как и тебя, меня тоже «болтает» и иногда мне кажется, что я и минуты не смогу прожить без тебя… Но приходит новый день, новые заботы… И я начинаю думать, что в мире существует множество других «прекрасных» незнакомцев, с которыми, возможно, меня сведет судьба. Или, скорее, пытаюсь себя в этом убедить… Но какие бы ни были мысли и заботы, рано или поздно, я чувствую, что неминуемо возвращаюсь на исходную точку: как у Пушкина «я утром должен быть уверен»…, что на следующий день я буду знать, что ты жив. И что ты… жив. Вечно жив. И это не шутка.

…Знаешь, чего я боюсь больше всего на свете? Я боюсь, что однажды мне все же придется наступить себе на горло и расстаться с тобой. И… я знаю, чем это решение может обернуться для меня. И я не желаю этого. Потому что… по какой-то необъяснимой причине – и произошло это сразу, буквально в первую неделю нашей встречи – я не знаю как описать…, я не могу себе объяснить – но почему-то я должна каждый день знать, что ты есть, и что с тобой все хорошо.

Я меняюсь, узнаю много нового о тебе, о себе, но это остается неизменным, и не зависит от моих мыслей о тебе».

Стопка тронутых пылью книг, нацарапанные по краске полустертые надписи, витиеватое переплетение букв – заветное имя.

«…Что проку было бы создавать меня, если бы я вся целиком была только здесь? …Моя самая большая дума в жизни – он и он. Если все прочее сгинет, а он останется – я еще не исчезну из бытия; если же все прочее останется, но не станет его, вселенная для меня обратится в нечто огромное и чужое, и я уже не буду больше ее частью. Он всегда, всегда в моих мыслях: не как радость и не как некто, за кого я радуюсь больше, чем за самое себя, – а как все мое существо. Так вот не говори ты больше, что мы расстанемся: это невозможно и…»



… – Нет, не говорите, не говорите мне этого! Все равно, что вы предложили бы мне… умереть.

– Я лишь предлагаю взглянуть правде в лицо. У вас нет будущего. Более того, ты сейчас находишься в очень уязвимом положении, потому что такие люди, как он, остро нуждаются в чувстве психологической и физической власти над другими… Отстаивая свои права, да еще в такой резкой форме, ты усугубляешь свое состояние. Уступки его власти также не принесут никакого положительного результата. К сожалению, в данной ситуации перевес сил не на твоей стороне, это все равно что весы, на одной чаше которых лежит камень, а на другой – цветок, чья чаша окажется тяжелее?

– Вы рисуете образ какого-то Макиавелли…

– Макиавеллизм ему вовсе не чужд, даже напротив, «лучше всего, когда боятся и любят одновременно; однако любовь плохо уживается со страхом, поэтому если уж приходится выбирать, то надежнее выбрать страх», не ручаюсь за точность цитаты… Бесполезно ждать каких-то существенных перемен и несущественных тоже… Он может что-то пообещать, чтобы удержать тебя, но если ты ему поверишь, то снова будешь разочарована…

Эрика не могла отвести глаз от кольца на руке доктора Вернера, блестящий мазок света словно вобрал в себя все ее внимание, – она чувствовала себя змеей, загипнотизированной фокусником-заклинателем.

– Я должна оставить его?..

«Я должна оставить тебя?»

Часы пробили полдень, подул весенний ветер, выгнул парусами оконные шторы, заслонив чистое, майское небо, небесное солнце – солнце надежд, любви и тепла – пора дождей заканчивалась, близилось лето…

Из письма Эрики.

…(Мистеру Хайду – от его лучшей, светлой, л и р и ч е с к о й стороны).

Беда (или счастье?) в том, что я больше не чувствую к тебе того, что чувствовала раньше… И дело вовсе не в твоих поступках или словах – они пусты и иллюзорны, как и ты сам, внешний обманчивый блеск подменяет твою суть и душу, и все, что принято к ней относить, – но в том, что ты словно бы не существуешь отдельно от того, что о тебе думают – я или кто-то другой. В тебя можно вложить любой смысл, наполнить чем угодно, но сам ты останешься тем же, чем и был – человеком-невидимкой, амфибией, холодной рептилией. И страшно становится от мысли, что то, что я вижу, всего лишь твоя оболочка, искусная маска. Тому, кто способен чувствовать (а значит страдать) примириться с этим сложно, но иного не дано. Ты можешь сколько угодно кривляться и лопаться от смеха, как наполненный воздухом шар, но у тебя нет глаз, чтобы увидеть самого себя. А если ты все же попытаешься, то, вероятно…, но что толку говорить о невозможном?..



– Эрика, как твои дела? Прости за поздний звонок… Но прошло уже три месяца после нашей последней встречи. Твой отец объяснил мне, что ты решила взять тайм-аут… Надеюсь, ты не сочтешь за навязчивость мое желание узнать…

– Да, мне нужно было взять паузу, чтобы в одиночестве подумать над тем, как мне быть дальше.

– И к какому решению ты пришла?.. Эрика?

– Вы хотите узнать, рассталась ли я с… ним?

– Не только это, не только… Как вообще ты себя чувствуешь… На самом деле, я рад слышать твой голос…

– Мне тоже приятно слышать ваш голос, доктор Вернер.

– Как ты сейчас спишь?

– Гораздо спокойнее, и я снова читаю, и даже начала сочинять рассказы, – Эрика усмехнулась в трубку.

– Я очень рад, что ты чувствуешь себя лучше. Тревожные мысли посещают тебя реже?

– О да, намного.

– А ночные кошмары прекратились?

– Почти. Лишь изредка, когда я вспоминаю…

– Что вспоминаешь?.. Эрика? Ты рассталась с ним?

– Да, доктор Вернер.

– Это очень, очень хорошо, эти отношения разрушали тебя…

– Кстати, мы с ним на прошлой неделе виделись.

– Зачем? Лучше было бы прекратить все контакты…

– Я и прекратила, это произошло случайно. Мы встретились в кафе. В Старой Риге. Он увидел меня, подошел, мы поговорили.

– И…

– Ничего. Потом мы расстались.

– Он ни на чем не настаивал? Не уговаривал вернуться?

– Нет, но видеть меня был рад.

– А ты?

Эрика помолчала.

– Это была полезная встреча, доктор Вернер. И, я уверена, последняя.

– Последняя? Я не совсем понимаю…

– На самом деле, я знала, что он придет в это кафе, он часто его посещает в обеденный перерыв, когда бывает в городе.

– Ты искала с ним встреч?

– Искала. Теперь уже нет.

– Ты уверена?

– Да.

– Точно?

– Да… И знаете, в чем странность, доктор Вернер?

– В чем?

– В том, что никакой я теперь любви не ощущаю, н-никакой, так что мне самой даже странно это, потому что я ведь, действительно, ощущала так много… Мы встретились, перебросились несколькими словами, он предложил погулять в парке развлечений, покататься вместе на каруселях – я вежливо отказалась… Попрощался он после этого довольно холодно, однако сказал, что закончил мой портрет, который начал писать, еще когда мы были… Пообещал прислать…

– Эрика, Эрика, не поддавайся на его уловки!

– Что вы… Мне напротив – грустно. Грустно, что все, что осталось из прошлого – это мой портрет. Спасибо вам за помощь, доктор Вернер. Вы мне очень помогли.

– Подожди, Эрика… Я думаю, нам надо обсудить…

– Что?

– Все, что с тобой произошло за это время. Давай завтра? В три, как обычно.

– Я не знаю, я не уверена, что это необходимо.

– Я