Петров, который день, пил исключительно зелёный чай. Он проснулся аккурат в восемь часов вечера и некоторое время лежал, рассматривая комнату, тонувшую в синих вечерних сумерках. День отступал, и на смену ему двигалась ночь, зажигая в морозном небе первые крохотные звезды. Апрель в этом году выдался по-зимнему холодный. Снег стаивал медленно и повсюду под окнами лежали осунувшиеся на весенних ветрах сугробы.
Закурив, Петров решительно поднялся с продавленного дивана и встал перед окном в тадасану — позу горы. Он стоял с папиросой в зубах и прищуренным от табачного дыма глазом, подобный космонавту с советских мозаик — руки вдоль туловища, ноги вместе, и тянулся своей сахасрарой к Вселенной. Открыв себя миру, и смяв окурок в пепельнице в гармошку, Петров накинул поверх майки-алкашки свой видавший виды полосатый банный халат. На ходу вдевая ноги в шлепки, он направился в сортир совершать моцион. Пока справлял нужду, какая-то зараза выключила свет.
— Жора, бабай, ты, ёкарный, — пробормотал себе под нос Петров, и уже громче: — Я лампочку тут вворачивал! Завязывай со своим бытовым терроризмом!
— Дармоеды! — басовито раздалось из-за двери, — Я вас научу экономить...
В потёмках, чудом не убившись о высокий порог, Петров выбрался из туалета. В общем коридоре и на кухне тоже было темно. Он на ощупь добрался до включателя и зажёг свет, но террорист Жора уже скрылся. Петров в сердцах чертыхнулся и зашагал до своей комнаты. Там он смахнул в просторный карман халата жестянку зелёного чая и бережно взяв в ладони антикварного вида гайвань, направился на кухню.
В коридоре стояла тишина. Из-за соседских дверей не раздавалось ни звука — ни бормочущих телевизоров, ни разговоров, ни даже шагов. Петров прошествовал на коммунальную кухню, где в этот час хозяйничали только тараканы. Щёлкнув включателем и притопнув рваным шлёпанцем на распоясавшихся кукарач, он поставил чайник на плиту, и распахнул форточку. Морозный весенний воздух носил под темнеющими небесами ощущение чего-то грядущего и волнительного. Весной Петров всегда себя чувствовал молодым и безбашенным, просыпались потаённые чувства, сокровенные желания, и самое важное, — вера в собственные силы.
Он игриво подмигнул красивой женщине, что расчёсывала длинные, тёмные волосы на одной из журнальных вырезок, коими была оклеена кухонная стена с потёками ежегодного снеготаяния. Женщина одарила Петрова загадочной полуулыбкой и волнующим взглядом карих глаз, продолжая заниматься своим туалетом. Польщённый Петров смело схватил рукавом халата пыхтящий на плите чайник и поставил его на подоконник остывать до нужной температуры. Познавший дао зелёного чая, никогда не позволит себе обдать крутым кипятком драгоценные листья!
Прогрев гайвань, он выплеснул кипяток в форточку и благоговейно насыпал чай в парящий на сквозняке фарфор. Затем осторожно залил водой скрученные в катышки чайные листья, давая им немного ожить, и тут же её слил. И, наконец, заполнив гайвань водой до краёв, накрыл его фарфоровой крышечкой ровно на минуту, держа в руке раритетный секундомер.
Исполнив положенный ритуал, Петров, приступил к чаепитию. Сделав несколько глотков, он вновь добавил горячей воды и с упоением продолжил смаковать цвет, аромат и терпкий вкус чая. В эти мгновения все мысли покидали его голову. Он уносился к изумрудным холмам Китая, пролетал весенним ветром над Чанчен и растворялся в красно-розовых облаках цветущих яблоневых садов...
Из медитации Петрова выключил звук дребезжащего дверного звонка. Звонили в пятую, где в одной комнате проживал Лёха Ковырдин, сварщик и спортсмен в одном лице, а во второй устроили логово два горе-студента – Шура Невструев и Павлуша Коробейников, а попросту Шуруп и Короб. На долгие трели никто не вышел, ибо Ковырдин ещё не вернулся из парка, где почти каждый вечер наматывал на лыжах круги, а студенты как уползли грызть гранит науки, так пока и не явились домой. Звонок умолк.
Петров пожал плечами, закурил вторую папиросу и намерился отхлебнуть чаю, как заголосил захлёбывающийся соловей из восьмой квартиры, в коей проживали мать и дочь Галушко. Но и их этим вечером не оказалось дома. Петров развернулся к подоконнику и аккуратно поставил гайвань, собираясь пойти открыть дверь, но пронзительное «тюить-тюить-тюить» замолкло. Он сунул руки в карманы халата, прищурил один глаз и прожевав папиросу из одного угла рта в другой, с вызовом посмотрел в коридор в ожидании новых звонков, но их не последовало.
— Ага, — кивнул он сам себе и потянулся за гайванем.
Неожиданно завыл звонок в пустующей седьмой, отчего он чуть не выронил из рук фарфоровую драгоценность.
— Чтоб тебя! — в сердцах ругнулся Петров и, оставив почти остывший чай, зашагал по коридору, на ходу запахивая полы халата.
Он повернул вертушок замка и толкнул дверь. На площадке, поигрывая связкой ключей, стоял коротко стриженный мужик.
— О! — почти радостно воскликнул он, завидя Петрова, — Нормуль, чо! А то уж я думал, все вымерли!
— Пардоньте? — не разделил его радости Петров, выпуская клубы табачного дыма.
— Чо?
— Не понял, — уточнил Петров, вынимая изо рта папиросу.
— А! Это, короче, внизу там две тётки. Надо бы их выгрузить.
— Откуда выгрузить?
— Ну, это, из такси как бы.
— Я тёток не заказывал, — отрезал Петров и собрался захлопнуть дверь, но таксист придержал её крепкой рукой и просунул в коридор массивный фасад лица.
— Слушай, мужик, я реально их не выгружу один. Они в сопли аще, — таксист скосил глаза, показывая степень опьянения пассажирок. — Помоги, а? С меня полпачки нормальных сигарет!
— Сигареты это гут. Айн момент, я токма штиблеты обую, — ответил он и ещё раз попробовал закрыть дверь, но мужик предусмотрительно повис в дверном проёме.
Петров обречённо вздохнул и, зажав папиросу в зубах, сунул ноги в зимние ботинки. Накинув пальто поверх халата, он спустился на улицу следом за таксистом.
У входа стояло авто с шашечками, из приоткрытых окон которого гремел шлягер о двух кружочках колбасы. Петров бочком подкрался к двери такси и заглянул в салон. На заднем сиденье, раскинув меха норковых шубеек в обнимку сидели Марфа Макаровна и Клавдия Георгиевна Галушко. Обе две в кудрях и в боевой раскраске амазонок, вышедших на охоту. Из салона тянуло амбре из смеси сигаретного дыма, духов и коньяка. Дамы, прикрыв глаза, с самозабвенностью мартовских кошек, старались перекричать исполнительниц песни и друг друга.
Петров разогнулся и, вздёрнув брови, констатировал:
— Тяжёлый случай.
— Так, а я о чём?! Я их грузил, знаю.
— У меня к вам вопрос, уважаемый.
Таксист подозрительно сморщился, но кивнул, мол, давай свой вопрос. Петров, пожёвывая потухшую папиросу и заложив руки за спину, осведомился:
— Имел ли место харрасмент?
Мужик продолжительно моргнул. Он сейчас напоминал автомат пинбола, в котором шарик услышанной фразы хаотично метался, задевая нервные центры. Целое мгновение Петров имел счастье лицезреть смену настроений на его лице. Из доброжелательного оно стало изумлённо-агрессивным – нижняя челюсть выдвинулась вперёд, дёрнулись уши, мощные брови полезли на лоб и остановились недалеко от русого ёжика, собрав гармошку складок.
— Че-е-го-о-о?!
— Спокойствие! Только спокойствие! - примирительно выкинул вперёд руки Петров, и повысив голос, словно разговаривал со слабослышащим, повторил, - Я грю, Клавдия проявляла к вашей персоне интерес интимного характера?
Таксист сморгнул и воинственное выражение лица сменилось на растерянное, а затем на радостное:
— А, это. Это, да, было! Ну, ты пойми, — заговорщицки продолжил почти на ухо Петрову таксист, по-приятельски закинув ему на шею лапу. — Я ж чего? Ну я, типа, готов того самого, только ж она, типа жениться и всё такое!
— Ну?
— Чо, ну? — непонимающе смотрел таксист.
— Жениться, спрашиваю, будем?
— Да ты чо, мужик! Я ж женат!
Петров покосился на такси, пожевал папиросу и с сомнением покачал головой.
— Будем извлекать, — резюмировал он. — Полтос, и я беру обеих фурий на себя. Пять секунд, не больше, на то, чтобы прыгнуть в екипаж и умчаться на ... — Петров выдержал мхатовскую паузу, покачал зубами папиросу и ленинским жестом указал в темнеющую даль Почтового проезда, — на все четыре стороны.
— Согласен, — не торгуясь выпалил таксист и, порывшись в карманах, протянул полтинник и полпачки сигарет.
Они пожали друг другу руки, и Петров, выплюнув папиросу, шагнул к такси. Он распахнул дверь и с криком: «Марфа свет Макаарна! Как я рад-с лицезреть вас!» нырнул в салон. Послышался икающий смех Клавдии и басовитый взвизг Марфы Макаровны. Таксисту показалось, что Петров уже не вынырнет, но спустя пару минут, он уже стоял у автомобиля и прислонял к нему для устойчивости старшую Галушко. Следом за маман, руками вперёд выползла и Клавдия. Она подняла на таксиста глаза, хихикнула, и как была на четырёх мослах, так с плотоядной улыбкой и попёрла на него.
— Пять секунд! Время пошло! — крикнул Петров, подтаскивая Марфу Макаровну к подъезду, и выводя из транса мужика.
Тот в два прыжка очутился у машины, захлопнул заднюю дверцу, прыгнул за руль и дал газу.
[justify] Клавдия нечленораздельно зарычала ему в след. Петров подпёр Марфой Макаровной дом и кинулся поднимать её дщерь. Взвалив на