— Сыгзмунд Архистрахович, — пророкотала Марфа Макаровна, выдыхая коньяком и табаком, — вы нстаящщий дженпельмен, вы знайте это?
— Смею надеяться, звезда моя, — задыхаясь проговорил Петров.
— А вы знайте, шо моя Клавчка виходит замж?
— Да вы што! Кто сей счастливец?
— Аммм, — закусила губу Марфа Макаровна и загадочно прикрыла глаза, — Мущщина!
— Кто бы мог подумать!
Они добрались до площадки и Петров остановился передохнуть. До восьмой квартиры предстоял длинный путь по узкому коридору, заставленному старыми шкапами и увешанному древними велосипедами и тазами.
— Маман! — подала голос Клавдия, — Ты номера запомнила?
Марфа Макаровна непонимающе уставилась на дочь. Клава свела брови, сложила губы трубочкой и с досадой махнула рукой на сбежавшего жениха так, что чуть не потеряла равновесие, благо, Петров успел её подхватить. Она первой ввалилась в коридор и чудом минуя коварные шкапы с велосипедами, процокала до родной восьмой.
— Где ж это вы так погуляли, Марфа свет Макаровна? — спросил Петров, раскуривая беломорину.
Большая рука с алыми ногтями протянулась к нему, вынула изо рта папиросу и поднесла к ярко напомаженным губам. Глубоко затянувшись, и выпустив облако дыма, Марфа Макаровна низким, хорошо поставленным голосом школьного завуча, проговорила:
— На убилэе. Эт можжет пказаться страаным, но! — она подняла к потолку указательный и средний палец с зажатой меж них папиросой, — Панимайете, Сигизмуд Арихтрахович, у мня есть з-золовка.
Петров сочувственно покивал, чем вызвал широкую улыбку умиления на лице Марфы Макаровны.
— И у неё был убилэй! — игриво хихикнула она, а потом, вспомнив что-то важное, выпучила глаза, открыла рот и повиснув на Петрове вполголоса проговорила, — В седьму-у-йю скорро въе-дут жиль-цы!
Петров напрягся.
— Откуда разведданные?
— Ну, как откуда? — возмутилась Марфа Макаровна и выпустила еще клуб дыма. — Золовка, она ведь что?
— Что?
— Она ведь у ЖЭКе служит!
— Вон они откуда ноги-то растут, — задумчиво проговорил Петров.
— А вы интерэсный мущщина, Сизизмун Ахистрахивич! И пчему я этого раньше не змечала?
— Верую, душа моя, верую! Пойдёмте же скорее до ваших апартаментов!
Марфа Макаровна, вцепившись в воротник пальто Петрова, на нетвёрдых ногах прошествовала в коридор. Задевая дверцы шкафов и чуть не навернув со стены корыто из нержавейки, они кое-как добрались до двери восьмой квартиры. Марфа Макаровна, без объявления войны, рывком развернула к себе Петрова. Пышною грудью она прижала его спиной к стене, и принялась лобызать его по щекам. Тот, как мог пытался выкрутиться из удушающего плена, но от поцелуев увернуться не удавалось.
— Жора... Жора! — сдавленно причитал Петров.
— Жорик, супрух мой, царсвие ему нбесное, понимающий был мущщина, — жарко прошептала мадам Галушко.
— Душа моя, Марфа Макаарна! — принялся увещевать соседку Петров, — Георгий Иваныч мой добрейший приятель, и я с памятью его так поступить никак не смею. И потом, я ж человек сердечно нездоровый. Я ж философ!
— Прриятель, — фыркнула Марфа Макаровна, — Собутыльник!
— На адюльтер не согласен! — возопил Петров.
— Адю...что? — грозно посмотрела на него Марфа Макаровна.
В этот момент в коридоре, на кухне и в туалете погас свет. Петров соскользнул на пол из обмякшей хватки соседки и пополз наощупь прочь. Позади он услышал, как вдова Галушко неуклюже ввалилась в свою квартиру и громко прошептала в коридор:
— До завтра, Сисизмугд Арисахарович.
Петров полз к своей двери и всё бормотал под нос:
— Спасибо, Жора! С меня пол-литра за упокой души!