Петров в обнимку с альманахом «Дружба народов» удобно раскорячился в старом кресле возле окна и сам не заметил, как задремал. Разбудил его грохот отстыковавшейся от крыши глыбы льда. На улице стемнело, и комната погрузилась в уютный полумрак, рассеянный фиолетово-электрическим небом. Из коробочки «Альпиниста 417» лился, набирая силу, второй концерт Рахманинова.
Предусмотрительно сощурившись, Петров включил настольную лампу и, хрустя суставами, поднялся из кресла. Выглянув в окно, он в недоумении замер и продолжительно сморгнул. В сумерках на синих подтаявших сугробах палисадника лежало подряд два прямоугольника тёплого света. Его окно было крайним, и правая стена комнаты выходила на улицу, откуда же взяться второму световому пятну?
Откинув затвор расшатанного шпингалета, Петров распахнул дребезжащие створки и высунулся на морозный весенний воздух. Справа чернел угол дома и никаких окон там и в помине не было. Он перевёл взгляд вниз. Два! Матово жёлтое с его тенью и второе, справа от него, приглушённо оранжевое, затенённое шторами.
Петров сгрёб с отлива остатки подмороженного снега, подтаял его в ладони, зажмурился и растёр им небритую личину. Открыв глаза, он успел заметить, как гаснет на сугробе оранжевый фантом несуществующего окна. Ещё раз высунувшись, Петров в очередной раз убедился, что его окно крайнее и, отфыркиваясь, полез обратно в комнату.
— Мистика, — прошептал он. Накинув халат и погрозив зачем-то пальцем старой голландской печи, Петров отправился за кипятком.
На кухне вся из себя загадочная Клавдия мечтательно напевала под нос что-то про Лёху и то, что без него так плохо, и колдовала над сковородой шкворчащей котлетками. Рядом шипел холодными водяными каплями на газу большой эмалированный чайник.
Присутствовал тут и сам Лёха. По возвращению с работы Ковырдин был коварно подкараулен Клавдией в коридоре, цепко ухвачен под локоть и усажен за стол, где теперь дохлёбывал наваристый борщ из глубокой эмалированной миски и глупо ухмылялся на игривые взгляды Клавдии.
— Вечера, шабры, — поприветствовал их Петров. Лёха с набитым ртом что-то промычал и коротко кивнул. Клавдия же развернулась к Петрову всем корпусом, как танковая башня, готовая к бою — в одной руке мокрая тряпка, в другой масляная лопатка.
— Н-ну? — осведомилась она, упирая руки в боки и недовольно буравя вторженца зелёными глазюками.
— Кипяточком бы угоститься. – Под пристальным взглядом Клавдии Петров осторожно начал подбираться к чайнику, но как на зло тот был еле тёплым. Зато лопнувшая котлетка на Клавиной сковороде зашипела и метко плюнула раскалённым соком Петрову на руку. Петров зашипел в унисон с котлеткой.
— Ещё? — нехорошо блеснула глазами Клавдия.
— Ухожу, ухожу, — попятился Петров.
— Стоять, — скомандовала Клава. Не отрывая злобного взгляда от Петрова и бросив тряпку на стол, она ухватилась за ручку чайника. В считанные секунды он закипел.
Прямо на глазах злость уходила из Клавдии и Петров подивился тому, как хитрая бабёнка приспособилась кипятить воду вместо того, чтобы наводить порчу. Клава, криво, но уже как-то совершенно не злобно усмехнувшись, набухала полную кружку кипятку и Петров быстренько ретировался в свои апартаменты, подальше от ведьмовских брачных игрищ.
А в апартаментах Петрова уже подкарауливал гость. В жёлтом ореоле света настольной лампы, бесстыдно просвечивая скудную меблировку комнаты, за столом восседал Жора.
При жизни Георгий Иваныч Галушко, а по-простому, Жора, выделялся внушительными габаритами и басом, которому позавидовал бы оперный певец. Поступь его и громогласные изречения вроде: «А за свет в коридоре Пушкин платить будет?!» слышали даже соседи первого этажа, и все знали — вот идёт он, рачительный хозяин! Он-то наведёт порядок!
И всё-то у него в руках спорилось, всё-то горело. Сливной бачок в санузле чинился сам собою, стоило только Жоре приблизиться к нему с инструментом. Выпадающие плашки паркета водворялись им на место с жизнеутверждающим матерком и более не смели покидать его. Петли на дверях лоснились от масла и никогда не скрипели. Тапочки в общем коридоре стояли строго по нумерации квартир, а соседи были обложены макулатурной данью, которую ежемесячно обязаны были складывать в специально отведённую для того коробку.
А ещё Жора систематически объявлял войну тараканам. Он очерчивал углы и плинтуса тактическим мелком, выставлял на стратегических направлениях пластмассовые ловушки и устраивал внезапные ночные химические атаки, от которых, к слову сказать, страдали больше жильцы, нежели тараканы. Чего уж говорить про тапки Жоры, коими до состояния мокрого пятна были изничтожены самые наглые особи. Вывести тараканов ему так и не удалось, но закошмарить и выдрессировать — вполне. Вибрация его тяжёлой поступи освобождала территорию кухни от партизанящих кукарач ещё до того, как он появлялся в дверях.
С тех пор, как Жора сменил жизнь земную на бытие потустороннее, вести он себя стал тише, конспиративнее, хотя от старых привычек не отказался. Подпольный комендант, коим Жора отныне себя именовал, следил за экономией коммунальных ресурсов — то свет в местах общего пользования вырубит, то вентиль на воду прикрутит, то свежую почту в коробку с макулатурой снесёт, а то и на «чёрный день» деньги прятать начнёт со словами: «Вы мне ещё потом спасибо скажете!»
Марфа Макаровна, Жорина вдова, уже привыкла искать часть своей пенсии по банкам с крупами, чего никак нельзя сказать о Лёхе Ковырдине. Однажды он еле отыскал свой аванс в старой жестяной банке с пуговицами, и то только после того, как Петров выкупил сей секрет у Жоры за чекушку, а Лёхе наплёл, что тот сам туда деньги припрятал.
Петров шагнул в комнату и заперся, накинув хлипкий крючок на петлю. Тяжело вздохнув, он прошёл к столу, подальше отставил кружку с кипятком и полез на полку за початой поллитрой. Доставая её, он неуверенно глянул на Жору:
— Я ж уже месяц ни-ни...
Жора страшно и протяжно скрипнул хлипким табуретом и возмущённо вскинул кустистые брови:
— Месяц он ни-ни! Я так вона с годины своей почитай не прикасался! Да и что там Марфа налила? Тю! Стопочка одна! Курам на смех! При жизни пить не давала, так и теперь в правах ужимает! И, вообще, Сигизмунд, долг-то он чо? Платежом красен. У нас с тобой уговор. Так что давай, наливай!
Петров махнул рукой, — была не была! выставил бутылку, два стакана и вытряхнул из пакета кусок заветренного ржаного хлеба. Глянув на полупрозрачного Жору, сквозь голову которого со стены просвечивал суровый лик Льва Николаевича Толстого, он опустил плафон настольной лампы к самой столешнице. Свет отхлынул из углов комнаты, сконцентрировавшись на столе, и Жора приобрёл более приличные чёткие очертания.
Разлив по стаканам, Петров накрыл один ржанушкой, а второй торжественно поднял, собираясь выдать тост.
— Ну, будем, — нетерпеливо пробасил Жора и уставился на свой стакан. Уровень налитого стремился к донышку прямо на глазах. Когда стакан опустел, Жора крякнул от удовольствия и, соблюдая ритуал, склонился занюхать хлебом.
Петров отхлебнул из своего стакана, занюхал рукавом халата, отставляя посуду, а когда поднял глаза на Жору, тот уже выжидательно и многозначительно смотрел на него. Он разлил по второй. Выпили. Петров закурил, а Жору потянуло на разговор:
— Вот ты говоришь, бачок течёт.
Петров досадливо крякнул — опять про бачок!
— А при мне такого не было. Это ж сколько воды утекает в час? Уму не постижимо!
— И не сосчитать! — попробовал отшутиться Петров, но это ещё больше задело Жору.
— Совсем вы дом распустили. Совсем он у вас распоясался! То трубами вздумает гудеть, то паркетом скрипит, замки дверные опять же от рук отбились! Мышь ходит...
— А ты взял бы да починил, — перебил его Петров.
— Как это, «взял бы, да починил»?
— Руками!
— Этими что ли?! — возопил Жора и, размахнувшись, повёл десницею по столу. Сердце у Петрова ухнуло куда-то к желудку, но всё больше по привычке, ибо лапа Жоры, на мгновение добавив помех радиоприёмнику, беспрепятственно прошла сквозь стекло бутылки и стаканов, миновала настольную лампу, и лишь еле пошевелила сигаретный дым да пар над чайной кружкой.
— А как же ты тогда свет вырубаешь? — ехидно спросил Петров, на всякий случай отодвигая бутылку от Жоры.
— Задом об косяк! Материализацией воли, как.
— А ты и бачок того самого! — выразительно выпучил глаза Петров, — Материализацией!
— Не умничай! — грохнул Жора кулаком по столу. Вполне себе материально так грохнул. Подпрыгнули и звякнули стаканы, плеснуло кипятком из кружки, а Петров схватил зашатавшуюся бутылку и сунул подмышку.
— Не видишь, что ли? Привид я, — и Жора, обиженно насупившись, ссутулился на табурете.
— Значит, как деструкцию прикладывать к мебелям, раритетным, за между прочим, — постучал пальцем по столу Петров, — или там злокозненно свет в клозете отключать, на это у вас, Георгий Иваныч, материализации воли хватает. А как, значится, сливной бачок починить — так сразу и привид?
— Эвана как ты заговорил, Сигизмунд Аристархович! — взвился Жора, — Да где это видано, чтобы покойники дома ремонтировали? Мы на то и покойники, что нам покой полагается!
— Вы, Георгий Иваныч, коли авторитетными органами сюда откомандированы, так будьте любезны!
[justify] — А я, Сигизмунд Аристархович, за между прочим, — передразнил Жора, —
