Петров хотел было что-то сказать, да только вопросительно изогнул бровь. Жора помялся, но утвердительно кивнул и Петров быстро наплескал водки в стаканы. Выпили. Помолчали.
— Вон оно как... — протянул Петров.
— Ну... Только ты это... никому! — шёпотом пробасил Жора.
— Обижаешь, Иваныч! — деланно оскорбился Петров и приложил руку к сердцу. Потом поморщился и спросил, — А чего ты там про мышей начал говорить?
— Ну как чего? Ходит. Мышь. Вот ты думаешь, кто это землю с цветочных горшков по подоконникам швыряет?
Петрову было невдомёк, где это у них расставлены цветы в горшках, но на всякий случай спросил:
— Кто?
— Так эта заразина и копает! Только вот не спрашивай, чего она в горшках ищет. Загадка природы. Или вот, чего это на кухне промеж шкафов рисом чёрным насыпано?
«Действительно! — подумал Петров, — Недешёвое ведь удовольствие! В древнем Китае чёрный рис только императорской семье полагалось вкушать, а у нас по полу сыпят!»
— Ну?
— А того, что не рис это, а навоз! Мышиный. А вообще мышь — зверь наглый! Меня вообще не боится. Я уж её, паскуду такую, как только не отваживал! Я ж даже котом перед нею выплясывал, да только ей, что в лоб, что по лбу! Наскачется по полкам, рису своего чёрного наложит кругом, сядет посреди кухни, морду ручонками умывает, глазом на меня косит...
— Так ты и в кота могёшь? — перебил Жору Петров. Тот возмущённо на него посмотрел и недовольно выдохнул:
— Проболтался, старый хрыч... Срамота-то какая...
Петров смутился и открыл рот, чтобы успокоить гостя, но в этот момент откуда-то из-под потолка раздался приглушённый бой настенных часов. Насторожившийся поначалу Жора, вдруг засуетился — порывисто потянулся к недопитой бутылке, хапнул, но та и не подумала остаться в его руке.
Тогда он вылупился на кусок ржанушки. «Материализует волю» — догадался Петров. От усердия Жора даже привстал с табурета, а точнее, приподнялся в воздух. На восьмом ударе часов кусок хлеба с лёгким хлопком исчез со стакана и телепортировался аккурат на бутылочное горлышко. Петров был готов зааплодировать — так ювелирно Жора изловчился пристроить её ровнёхонько по центру, но тот предупреждающе поднял вверх указательный палец и Петров замер. Фокусы продолжались. Не отрывая взгляда от содержимого бутылки, Жора за считанные секунды выхлестал четверть бутылки, просипел: «Я тебе ничего не говорил!», и растаял в воздухе. Последний удар часов отбил полночь.
Петров снял с бутылки хлеб, заглянул в её сухое нутро и пробормотал:
— Работа на молекулярном уровне.
Он припрятал со стола второй стакан, поставил за кресло пустую бутылку и потрогал кружку. Вода остыла. «А не испить ли мне чаю? На кухне уж поди и нет никого» — подумал он, и тут что-то мягкое с усилием ткнулось ему в ногу.
Пока заторможенная алкоголем нервная система Петрова выбирала: дать команду истошно заорать и свалиться в обморок, или сразу позволить параличу массированно шарахнуть по нервным центрам, тело на обезьяньих инстинктах молча взлетело на подоконник и резво подтянуло к себе ноги. Сердце бешено колотилось. Только сейчас он заметил, что ни на минуту не замолкающее радио, молчит.
Петров с опаской покосился с подоконника на пол и отшатнулся, вжавшись в звякнувшие хлипкие створки окна. Из тьмы под столом светились два глаза. Вот они исчезли, на миг появились ближе, а спустя мгновение на подоконнике рядом с Петровым материализовался крупный, пушистый, серый в полоску кот. Петров выдохнул, а кот, выгнув спину, сложился в гармошку, ткнулся лбом в ногу Петрова и крутанулся вокруг себя, обтираясь боком.
— Жора? — прошептал Петров и осторожно дотронулся пальцами до котячьей макушки. Ладонь тут же боднула крепкая голова. Петров деликатно заглянул животине под хвост, и убедившись, что это точно не Жоржетта, погладил кота смелее. Тот крутился под рукой, красовался, оглаживался, оглушительно мурчал и щурил янтарные глаза, выпускал мощные когти, сколупливая с подоконника краску.
Кот поражал размерами. «Килограммов двенадцать, не меньше» — прикинул Петров, когда тот нагладившись, взобрался Петрову на плечо, а оттуда вспрыгнул в открытую форточку и вальяжно опустился на отлив по ту сторону окна. Он осторожно свесился передними лапами вниз и постепенно исчезал за краем отлива.
Кот перетёк на плоскость стены, а Петров, боясь спугнуть его, осторожно слез с подоконника, отворил створку окна и выглянул вниз. Кот, как в ни в чём не бывало, вышагивал по вертикали дома, игнорируя все законы физики. На сугробе справа от светового пятна петровского окна появился оранжевый прямоугольник. Кот обогнул тёмное окно первого этажа и изготовился к прыжку.
Петров, не глядя вытряхнул из пачки папиросу, сунул её в зубы, но так и не прикурил. Он, не отрываясь, следил за котом. А тот, потоптавшись на месте, напружинился и выбросил массивное тело в воздух. Вытянувшись длинным тёмным мазком, он в мгновение ока исчез среди геометрии городских теней, располосовавших сугробы.
Петров вглядывался в темноту до рези в глазах пока не заметил движение на сугробе: на фоне второго прямоугольника света появился кошачий силуэт. Нереальная двумерная картинка притягивала взгляд и Петров забыл, что надо моргать. Тень кота вынырнула ниоткуда, аккуратно прошлась вдоль окна, одним прыжком вскочила в форточку и исчезла за оранжевыми шторами. А через минуту свет в таинственном окне погас и Петров остался наедине с ночью, световым отпечатком оконного проёма и своей тенью в нём.
Он смотрел в ночь и боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть странное, но приятное чувство чего-то потустороннего, чего-то, что не таится от него и всё чаще кажется. Постепенно это чувство истаивало в мерцающих огнях ночного города, в его редких голосах и хриплом дыхании отдалённых, но никогда не засыпающих проспектов.
Петров стоял так пока не почувствовал, что холод уже пробирается под халат, а пальцы рук уже холодны как лёд. Из радиоприёмника еле слышно доносилось бормотание полуночной программы. Он закурил и выключил настольную лампу.
— Мистика, — прошептал он, и зачем-то подмигнул старой голландской печи.
