Произведение «Деталь, изменившая ход войны. И истории.» автора Мансуров Андрей - Литературный сайт Fabulae (страница 1 из 2)

Деталь, изменившая ход войны. И истории.
Рассказ.

Отто фон Юнкерс начал утро как обычно. Проснувшись, сразу отключил будильник – ещё до того, как тот издал свой пронзительный звонок. Собственно, он и каждый вечер ставил его лишь по старой привычке. А просыпался, как по часам, всегда в одно и то же время.
Армейская выучка!.. Почти рефлекс.
Встал с кровати не быстро и не медленно: так, как всегда. На плохо гнущуюся спину постарался внимания не обращать, и глупое желание тела понежиться ещё в тёплой и мягкой постели, проигнорировал. Подниматься засветло, в пять утра, и использовать своё время с толком – именно то, к чему его с детства приучал отец.
Оделся Отто по погоде: вчера по радио метеорологи обещали с утра - плюс пятнадцать. Поэтому спортивные бриджи, гольфы, рубаха и короткая курточка были в самый раз. Да, утром тут, на бескрайних среднерусских равнинах - туман, сырость, но кутаться в свитера, фуфайки, и прочее нижнее бельё, нельзя. Иначе вся закалка организма – насмарку!
Спустился со второго этажа упругим шагом, насвистывая. Лакей Фриц, стоявший как всегда на страже у входной двери, отвесил церемонный поклон, но ни слова не произнёс: знал: хозяин всех этих формальных «Гутен морген, хэрр Отто!» не признаёт. Поскольку ненужные слова мешают думать о предстоящей приятной прогулке, и наслаждаться свежестью утра.
В конюшне Отто всё любил делать сам: несмотря на то, что при его богатой, в том числе и лошадьми, ферме, имелся отлично вышколенный штат конюхов, тренеров, и прочей обслуги, любимого коня, Зигфрида, всегда снаряжал и седлал сам.
Так и сейчас: два конюха, низко поклонившись, и сами не произнесли, и не услышали ни слова. И не удостоились даже кивка: холопы отлично – уж он позаботился! - знают своё место, как и привычки и предпочтения Хозяина. Ну вот не любит он бессмысленных приветствий и тупых дежурных пожеланий!
Проезжая по гравийной дорожке мимо ухоженного цветника, Отто одобрительно кивал: да, этот новый садовник, Михаил, знает дело: клумбы разбиты и растения подстрижены аккуратно, цветы… Цветут.
Жена порадуется.
Поездка по угодьям, последние десять лет полностью находящимся в его владении, заняла более часа. И чего только тут, в предоставленных великим Фюрером в вечное владение их семье землях, не было: небольшая, но очень чистая и спокойная речка, Ширнесзее, (Бывшая «Чистая») мирно несла свои прозрачные воды на юг, впадая где-то в двадцати километрах от границ его угодий в Остензее (Бывшая «Волга»), а бескрайние луга и пастбища, на которых сейчас мирно паслись его весьма многочисленные овечки, охраняемые пастухами с немецкими овчарками, чередовались с широкими и тенистыми лесополосами. Где его поварята, лесничий, и слуги как раз сейчас собирают грибы и ягоды: самый сезон – конец лета! Деревья ещё не сбросили листву, кое-где уже словно золотую. И красную. Красиво.
Дышится здесь, в не испорченном заводами и фабриками, регионе, очень свободно! Воздух словно бы… Медовый!
Бараны эти русские: не ценили и не берегли того, чем обладали.
Впрочем, они, разумеется, ценили. Защищали. И, нужно отдать им должное, дрались, как черти. Буквально до последней капли крови. И – до последнего человека. Героически! И не их вина, что имевшая колоссальное превосходство в дисциплине, и в чисто техническом плане, замечательная и неумолимая, словно смазанные часы, машина Вермахта, перемолола их разрозненные, деморализованные, слабо вооружённые, и почти не имевшие танков, самолётов, и артиллерии, войска - в мелкую труху…
Вернувшись в конюшню, Отто слез с Зигфрида вполне размявшимся и надышавшимся. Довольным. Отличная зарядка для бывшего аса Люфтваффе, майора в отставке! Он бросил поводья одному из конюхов – кажется, Николяй его зовут. А его начальника, старшего, зовут Фьёдор. Да ему , собственно, плевать, как раба зовут: главное, что он – из западных украинцев, так называемых бандеровцев.
Стало быть – и умён, и хитёр, и… по-собачьи предан Господину. Настоящий, «классический», холоп: такой, как до Гражданской войны были у американцев: только что не чёрный. А этот будет верен и подобострастен и ретив потому, что отлично знает, что его ждёт, прояви он хоть тень неповиновения, неуважения, нерасторопности, или строптивости!
Вон: в лагере Самарцинг, что возле Остенбурга (Бывшая «Самара») для таких непокорных, или забывших, кто здесь теперь Хозяин, дольше трёх лет никто не выдерживает. А мастерские и фабрики, что там, при лагере, имеются, выпускают только… Мебель. Одежду. Посуду. Консервы. Обувь. И так далее. Поскольку Фюрер распорядился, «чтоб не дымило тут ничего»! Заботится потому что великий Адольф о своих людях! О своих верных, храбрых, добросовестных, и готовых отдать за него жизнь, людях.
Войдя в парадное, Отто был несколько удивлён: до него донёсся возмущённый и визгливый голос: не перепутать ни с чьим. Жена!
Пройдя к её спальне, Отто постучал. Визг и ругань на мгновение стихли. Затем голос супруги, уже совсем другим, приветливым и мягким тоном, сказал:
- Да-да, дорогой! Входи!
Отто сам открыл дверь спальни, выходившей тоже в общий коридор: фрау фон Юнкерс не выносила, когда возле этих дверей кто-нибудь дежурил. Всё-то ей казалось, что этот кто-нибудь будет подслушивать. Или подглядывать в замочную скважину. На её божественную красоту. Отто мысленно хмыкнул: всё верно. В свои пятьдесят с хвостиком выглядит его половина – куда там знаменитой Марлен Дитрих! Не «секси», а – «супер-секси»! Всё – при ней!
- Гутен морген, дорогая. Что случилось?
- Гутен морген, милый. Ты уже вернулся с прогулки? Как там сегодня погода?
- Погода отличная. Ты много теряешь, что не хочешь ездить со мной.
- Нет уж, спасибо, милый. Вставать в пять утра, чтоб трястись целый час в жёстком седле? Дрожа ещё и от холода? Благодарю покорно! Я уж лучше поблаженствую в тёплой и уютной постели. О! Кстати – о постели!
Представляешь, эта идиотка, - небрежный жест в сторону, где на коленях, в углу, застыла, словно статуя, с таким же как мраморное, белым лицом, молодая девушка, всегда по утрам подававшая Магде кофе в постель, - пролила мне на ночную рубашку этот чёртов кофе!
- Дорогая, не ругайся. Тебе не идёт. – Отто старался говорить сдержанно, хотя ситуация его позабавила. Он раз десять говорил супруге, чем рано или поздно закончится её дурацкая привычка пить кофе лёжа, - Это, конечно, неприятно, но не смертельно. Рубашка у тебя не одна. А эту… Ну выброси, если не хочешь, чтоб наша прачка Валэнтина попробовала её отстирать.
- Так в том-то и дело! Этот чёртов арабский кофе не отстирывается! И ты даже не сможешь вычесть у этой дуры из жалования! Поскольку она не получает никакого жалования.
Отто криво усмехнулся: да, все предоставленные им Государством рабы, все двенадцать человек, работали только за кормёжку и одежду. А когда не справлялись со своими прямыми обязанностями, или допускали оплошность, вот как сейчас… Что ж – Лагерь Самарцинг рядом! Да и плеть… Ожидает очередного применения!
- Так – что? Отправляем её в лагерь?
- Н-нет… - Отто краем глаза увидел проблеск радости в глазах рабыни, впрочем, тут же сменившийся испугом: глаза широко раскрылись, - Я вот подумала: она знает все мои привычки, и всегда отличается педантичностью и исполнительностью. Да и не хотелось бы привыкать к новому человеку. Поэтому. Пусть лучше Фьёдор выпорет её как следует, и она продолжит исполнять то, что всегда. А хорошая порка будет ей уроком на будущее!
Отто, теперь с откровенно с плотоядной ухмылкой, снова взглянул на несчастное создание, теперь словно бы сжавшееся ещё сильней: а ещё бы! Рабы, предоставляемые бывшим офицерам, всегда должны отлично владеть немецким. Чтоб не возникало даже тени недопонимания!
И вот теперь эта девица, и так-то выглядящая тощей, словно палка, молча плачет, и трясётся в ожидании неизбежного наказания: уж как хлещет плетьми Фьёдор, знают в их имении все!
- Эй, ты. – Отто вперил палец в несчастную, - Ты слышала, что сказала Госпожа?
- Д-да, Хозяин! – голосок тоненький, дрожащий. И еле слышный.
- Так иди, и передай Фьёдору распоряжение Хозяйки. Да, и скажи, чтоб – не больше пятидесяти ударов! И – только сквозь рубаху! Совершенно ни к чему, чтоб ты истекла кровью. Ты Госпоже нужна ещё… Работоспособной!
- Д-да, Хозяин. – рабыня-горничная, имени которой Отто, если честно, так никогда правильно выговорить и не мог, да и не стремился, поднялась на ноги, и, униженно кланяясь, пятясь вышла, закрыв за собой двери.
Отто повернулся к жене:
- Милая. Ты составишь мне компанию за завтраком?
- Нет, дорогой. Я ещё полежу. Заодно и послушаю, как эта тварь будет орать! Пусть знает, как выливать на меня кофе! Она должна быть внимательна! Даже если я её слегка… Толкнула.
«Дорогой» вновь пожелал супруге приятного отдыха. Вышел. Спускаясь по лестнице, Отто думал, что жена у него…
Всё же – садистка.
Сама толкнула собственную рабыню, и теперь будет наслаждаться её истошными воплями. Впрочем, у каждого – свои маленькие недостатки. Зато Магда – отличная мать. И то, что они регулярно получают хвалебные письма от директора танкового училища, куда оба их сына поступили кадетами – не без помощи, ясное дело, отца – говорит как раз об этом! Хотя Отто желал бы всё же, чтоб его отпрыски продолжили «семейное дело», став лётчиками. Но дисциплина – прежде всего! Она нужна в любом роде войск. А уж этого добра Магда вложила. Выдерживала отпрысков в «ежовых рукавицах», как говаривают русские.
Впрочем, русских на их землях сейчас и не осталось. Молодых, и тех, кто среднего возраста, перевели и распределили в рабочие лагеря, по всему Новому и Старому Фатерлянду. А нетрудоспособные старики и старухи…
Повымирали сами.
От возраста, голода и болезней.
За завтраком, который подал Густав, его персональный лакей, вывезенный, как и повар Ладислав, с родины, из родового именья фон Юнкерсов, Отто читал «Дойче беобахер». Ну как читал: просматривал заголовки.
На первой странице как всегда – речь Фюрера. На торжественном обеде в честь банкиров Дойче-банка. У которых юбилей.
Пространная статья от редактора – с комментариями. Разумеется, хвалебными. Вновь и вновь напоминающая, как помогли в своё время вложенные банкирами средства - той