Вычислила себя. Тем летом закончила беззубо-эротическую мелодраму, которая так и нигде не засветилась.
Видать, секс был вялым. Больше движухи, будет тебе уважуха. И 12 июля рукопись была отправлена в тот же «Бичик». Да я их задолбала своей писаниной. Наверное, слишком много слов, нет никаких катастроф. Кто знал, что сделаю такой глубокий прогиб, что стану выдавать в месяц по чернухе с такой движухой, что в глазах зарябит.
После начинается череда счастливых дней. С детьми. Дни с пометкой «Счастье», чтобы потом возвращаться к ним, и, хотя бы по дневнику испытать подобие счастья. Мне в то время казалось, что на старости будет время возвращаться к записям. Воспоминания будут греть душу. Оказалось, у старости свои радости. И весьма своеобразные. Почему-то в нашей самой лучшей стране ею только пугают. Мол, надо рожать, а то на старости лет некому будет стакан воды подать. Надо замуж выходить, чтобы было с кем чаи гонять. О том, что впроголодь будем жить, прогибаться по самое не могу за триста долларов в месяц, никто особо не предупреждал. Триста долларов – это на три дня поесть, если не шиковать. Я бы в жизни не открыла эти записи, если бы не эти фасадные мемуары. Не зря же почти всю жизнь делала пометки. Пригодились. Пустые хлопоты, суета сует – то, что я не люблю. Всё в топку, на пользу. На старости лет стараешься не думать. Думы, так, для развлекухи. Не дай бог, извилины лишние появятся.
«27 июля 2005-го. Встала рано в 6 утра. Отрывок небольшой повести написала. Было так жарко, так не хотелось убирать эту чёртову траву. Такая лень, хоть убей. Ещё грабли сломала. Пешком пришли. Майка с дочкой приехали. Радости полные штаны, облизали друг друга по самое не могу». Я помню тот день. Как мы с дочкой устроили саботаж. Папа разозлился, да что он сделает, если мы ушли оттуда. Так долго шли в жару. Проголодались, как я сейчас. По пути зашли к пожилой матери моего одноклассника и напросились на чай. Нет, попросили угостить кусочком хлеба. Она нас накормила. В то время, видимо, это было в порядке вещей. Только вот Майорову не помню. Мы с ней так зажигали, были, как два сапога пара. Кто знал, что старость нас расставит по разные стороны баррикад. Просто для меня она застыла в моменте. Я же не видела её лет тридцать! Ну, видела вживую по видео звонку. Не так критично она выглядит для своего возраста. И для чего она глубокой старухой прикидывается? Рано радоваться, что извилины извелись в ноль. Люди постарше за Нобелевскую борются.
«28 июля 2005-го. Пошла жара – я уже в теме. Пишу и сама смеюсь. Марина опять ушла. Я сделала муляж, чтоб мама не заметила». Ни до, ни после никогда летом не писала. По крайней мере, не начинала большие вещи. Летом – сенокос, земляника, все другие ягоды, купание, гуляние. Оно у нас слишком короткое, что жалко тратить солнечные дни на что-то другое. Летом – всегда счастье. Летом родила сына. Потом минус два лета от хроники летнего счастья. Летом похоронила дочь. И одно лето не дома, когда всю предвыборную агитацию целой смешной партии делала. Впрочем, в начале одного лета похоронили маму, в конце одного лета – папу.
Летом 2005-го пришлось совместить отдых, сенокос с творчеством. Как говорится, книгу писала без отрыва от производства. Во время сенокоса. Косили мы долго, нудно, ибо всё вручную, в трёх разных местах. Папа не верил прогнозу погоды, и всегда косил перед самыми дождями. Была про него байка: «Если Петрович говорит, что будет хорошая погода, значит, быть непогоде, если предрекает дождь, то, как пить дать, будет солнечный день. Он же был агрономом. Успех был напрямую связан с погодой. Впрочем, погода на месяц это, как попасть пальцем в небо. Отец не был легковерным по жизни. Сейчас эта его черта мне бы пригодилась. Не верь, не бойся, не проси. Не верь одному устройству, которое генерирует безумие, всем БС и ДС, всем пиджакам и галстукам, да ещё с портфелем, кто в рясе, камуфляже. Не верь никому, даже себе, не проси, ибо бесполезно. Не бойся не могу сказать. Бойся всего и всех, строй фасад хоть из @овна и палок. Можно и оладьями обложиться, если есть из чего их делать.
Мы с сыном со смеху по траве катались, разбирая будущую главу или обсуждая уже написанную. Он у меня был начитанным, умным мальчиком. Вы не поверите, он и сейчас с книгами дружит. Но больше аудиокниги слушает, ибо времени нет. Потому он учил меня, как писать, о чём писать, чтоб угодить публике. Мне стоит намекнуть, я всё сделаю, как надо. По главе в день изо дня в день без отрыва от сенокоса. Этот сенокос потому и в книге оказался. Всё там происходило здесь и сейчас с реальными людьми, нашими односельчанами, даже родственниками. Потому что времени не было что-то придумывать.
«Недалеко от них косит Момой. Раньше косили коллективно, но поганый язык Момоя никому не давал покоя, потому его изгнали. К тому же он очень медлителен и нерасторопен. Недавно Момой потерял очки, так что косит он почти вслепую, наугад. Только начав косить, тут же устраивает перекур: кипятит воду для чая – целое ведро, потом, сев спиной к собаке, чтобы не делиться, с чувством, с толком, с расстановкой кушает. После обеда обязательно нужно полежать отдохнуть: какая работа на полный желудок? А там и соснуть на пару-тройку часов не грех, кто ему указ? Спал бы и спал, но внезапно налетевший ветер зашумел деревьями и разбудил его. Момой с проклятьями вскочил: огромный холорук размётывал остатки скошенной травы. Против вихря у Момоя одно средство – кукиш, плюс молитва вперемешку с матом: «Отче наш… Б-ть! Пшёл вон! На… немеси…». Как ни странно, вихрь затих, как пристыженный: такого, наверное, он никогда не слышал. Как бы то ни было, сенокосная страда началась. Ветер разносит запах костра, домашних оладий. Гудит шмель, пищат комары. Хорошо летом в Хальдаже!».
Майорова взяла внеочередной отпуск. Исчезла с радаров. Наверное, извилины свои изводит, чтоб старость в безумии встретить. В этой книге героям надо было оладьями обложиться, чтобы маньяк всех не порешил. Хотя Момой вряд ли оладьи кому дал. Всё в себя, да всё мало.
Ни до, ни после никогда летом не писала. По крайней мере, не начинала большие вещи. Летом – сенокос, земляника, все другие ягоды, купание, гуляние. Оно у нас слишком короткое, что жалко тратить солнечные дни на что-то другое. Летом – всегда счастье.