Глава шестая: Страж и Пастор
Город жил в тревожной тишине, сквозь которую все чаще проступал сдержанный голод — еще не голод в прямом смысле, но его тень. Торговые лавки открывались все реже и закрывались раньше. Прилавки сиротливо пустели: капуста по завышенной цене, черствые лепешки, связки вялого лука. Все уходило вмиг. Люди скупали то, что прежде презирали. Даже гнилую чечевицу брали — «на потом». На перекрестках перебрасывались слухами, будто зерно не просто портится — оно мертвеет, будто земля, идущая в недра, гниет сама по себе.
Эмануэль шел медленно, чуть поводя взглядом, как охотник, вышедший на утреннюю тропу. Он замечал все.
У булочной, что вчера еще держалась, сегодня уже висел замок. Табличка «будет мука — будет хлеб» качалась в пыльном окне. В лавке специй — пусто. В мясной лавке мясо — разве что в рассказах. Старуха, торгующая сушеной рыбой, теперь продавала только соль и оправдывалась, будто оправдывалась перед судом.
Лица. Усталые, впалые. Больше женщин, чем мужчин. Больше детей, чем смеха. Люди ходили с мешками и мешочками, с пустыми корзинами, в надежде на чудо. Надежда — она еще держалась, но шла на убыль. И вместе с ней убывал город.
Но был один остров, где надежда кипела, как жирный суп — церковная площадь.
Паства росла. Невзгоды крепили веру, как ветер крепит корни дереву. На храмовых ступенях — столпотворение. Люди шли к Свету — кто за утешением, кто за похлебкой. Иная душа приходит с молитвой, иная — с пустой миской, но все равно склоняет голову.
Перед храмом раздавали горячую похлебку, хлеб, вино. Сотни протянутых рук. Голоса. Шепот. Молитвы.
Стража окружила площадь полукольцом. Стояли, бесстрастные, словно бронзовые изваяния. Но один из них — молодой, с торчащими ушами — жевал хлебную горбушку, ту самую, что только что дали старику перед ним. Жевал медленно. Глаза бегали по толпе. И, кажется, стыдились. Но жевал.
На ступенях — пастор. В бело-золотом, как и полагается служителю Света. Голос его взмывал над головами, пламенный, обволакивающий, как благовоние.
- Свет Элиона не отвернулся от Виллока! - провозглашал он. - Он лишь испытывает вашу стойкость! Будьте сильны, не преломляйтесь — и Элион снизойдет. Он насытит голодных и напоит жаждущих! Ибо жаждущий, идущий к Свету, не уйдёт с пустыми руками.
Толпа внимала, кивала, ела.
А Эмануэль Веракт стоял в тени, облокотившись на угол дома, чья стена примыкала к площади. Он смотрел — внимательно, холодно, чуждо. Словно смотрел не на людей, а на механизм. Сборный. Ломающийся.
Пренебрежение скользило по его взгляду, как тень облака по пыльной улице.
Пища под молитву, вера под похлебку…
Толпа колыхалась, как густое тесто, вздутое паром веры и дешевой похлебки. Но движение в ее толще выдало кого-то непростого. Эмануэль заметил первым — как всегда.
Гвидо Ансаранда тяжело спутать с кем-то иным.
Высокий, жилистый, как обтесанный бурей утес. Ход его был прям, взгляд — прямее. Суровое лицо покрывала жесткая щетина, и хоть в волосах уже начинал поблескивать снег, перец в бороде пока побеждал. Усталость, накопленная годами службы, придавала ему вес — вес не тела, а присутствия. Он шел сквозь народ, и народ отступал, как отступают от огня, даже не осознавая.
На нем был выцветший плащ, в складках которого затаилась пыль дорог. Под ним — кольчуга, потемневшая от пота, от дождей, от времени. У бедра — меч. Не церемониальный, рабочий, с потертым эфесом. Ансаранд шел к храму, туда, где пастор по-прежнему заливался в голос — уже не столь вдохновенно, но по привычке.
Эмануэль, стоящий в тени, отлепился от стены, как нож от застывшего сала. Точно, решительно — вошел в толпу, как лезвие в мясо. Без лишней силы, но с давлением. Люди уступали дорогу: кто просто по наитию, кто узнав в нем человека не из толпы.
Он пробирался сквозь тела, к храмовым ступеням. К двум целям: пастору и Ансаранду.
Проповедь подходила к концу. Последние слова пастора были, как и ожидалось, пустой мишурой:
- И да снизойдет Свет Элиона, да принесет вам и плод, и зерно, и воду, и... да пребудет с вами!
Толпа вяло ответила "да пребудет", с полными животами, но пустыми глазами.
Дарион Ансейон уже сворачивал мантию, пожимал руки — кому-то из прихожан, стражнику, Ансаранду. Эмануэль заметил короткий взгляд, брошенный между пастором и командиром. Быстрый. Неоднозначный.
И они скрылись за церковной дверью.
Массивные створки со скрипом сомкнулись, отгородив разговор важный, возможно — опасный.
Верракт остановился у подножия ступеней. Его плащ был недвижим. Но внутри — всё шевелилось.
Храм, как корабль, плыл в полумраке, тяжелый, древний, пахнущий воском, старым деревом и камнем. Высокие своды, как купол небес, гасили звуки, глушили шаги. Верракт вошел, не спеша и не скрываясь, но не проронив ни слова. Он был здесь. И пусть это заметят — когда станет нужно.
Гул голосов под сводами — смазанный, будто из-под воды. Но ухо Эмануэля ловило суть. Он не слышал слов — он чувствовал смысл.
- …положение хуже, чем думает лорд, — голос Гвидо, хриплый, но сдержанный.
- …люди требуют хлеба, пастор. Они ждут. А склады пусты. Слухи множатся. Они… не простят. Ни нам. Ни Манреку.
- …Свет не оставил Виллок, — успокаивающе и, казалось, слишком мягко сказал Ансейон. - Мы уже обратились к Александрискому кардиналу. Слово о беде послано. Из других приходов придет помощь. Мы все удержим. Лицо Манрека будет спасено. А с ним — и город.
- Да защитит нас Свет, — прошептал Гвидо, почти машинально, как заученную молитву.
Верракт стоял в полутени колонн, в нескольких шагах от них. Они не заметили его, или сделали вид, что не заметили. Он не шелохнулся, только в глазах его зажглась неприязнь к этим утешениям. Как к воде, что стекает по камню — влажно, но не питает. Он знал, Свет может быть щитом, но и дымовой завесой.
А в мешках с зерном — копошатся личинки. И вера не вытравит их. Только сталь. Или что-то хуже.
Пастор шагнул вперед, мягкой улыбкой гасил неловкость — или пытался.
- Снова, любопытство? — произнес с благочестивым легким укором, - или ваша душа, наконец, ищет Света?
Эмануэль не поднял головы сразу, лишь медленно ступил ближе, словно обдумывая, отвечать ли вовсе.
- Любопытство… часть моей работы, - ответил наконец, и холод в голосе был тонким, ровным, как острие ножа.
Гвидо стоял чуть в стороне, суровый и прямой, как меч, воткнутый в землю. Приветственный кивок — ничего лишнего. Верракт обратился к нему краткими, четкими вопросами: о толпе, о требованиях, о слухах. Командир отвечал так же коротко. Слова его были прямыми, но тревога сквозила меж строк:
- Люди на пределе. Одни шепчут про порчу, другие про ведьму… Пшеница гниет, а они все видят. Лорд держится, но… если сегодня хлеба не станет, завтра они подожгут склады.
Дарион Ансейон слушал, сложив руки, словно в молитве, но Эмануэль знал: это не мольба — это поза власти. Так священники прикрываются миром, пока говорят от имени Бога.
Эмануэль не перебивал. Только стоял с опущенным взглядом, будто бы отрешенный — и все же впитывал каждое слово, каждый оттенок, каждый страх.
Богам — божественное. Лордам — человеческое.
И все чаще одно и то же гниет под коркой приличия.
Манрек борется за лицо - не за правду, не за жизнь. Церковь льет вино в чашу - и в чью, разве это важно? Пастор и лорд, как два каната, натянутых над пропастью. И толпа — тяжелый груз, который может оборвать один из них.
Эмануэль понимал: они оба правы. И оба слепы. Спасают город — каждый по-своему. Вот так, — подумал Верракт, — и вертится мир.
Лорды и церковь делят власть, словно падшую тушу, каждый уверенный, что именно ему принадлежит лучший кусок. И тот еще вопрос — чья власть благочестивей. У чьих рук меньше грязи: у тех, кто носит кольца, или у тех, кто носит символы веры?
Толпа тем временем шумела за церковными дверями, смещалась, ворочалась, как единый организм — голодный, раздраженный, непредсказуемый.
Мудрость толпы…
Верракт позволил себе тень усмешки, тонкую, неразличимую для окружающих.
Мудрость толпы измеряется только содержимым ее желудка. Опустеет — и толпа становится зверем.
Поймет, что ее накормили обещаниями, а не хлебом — и зверь начнет рвать.
Он вновь поднял глаза, наблюдая за Дарионом и Гвидо, что все еще обменивались короткими фразами, политическими, пустыми, пропитанными тревогой и тяжким долгом.
Верракт стоял немного в стороне, но достаточно близко, чтобы его присутствие было для них напоминанием — о реальности под сводами храма. О реальном судье, который не сносит мантий, не слушает проповедей и не просит политической поддержки.
Верракт сказал тихо, так, будто рассуждал вслух:
- Голод не выбирает, кому служить. Ни Свету, ни Манреку.
Пастор обернулся, пытаясь уловить в словах смысл. Но смысл был не для него. Гвидо кивнул едва заметно — понимал лучше.
Эмануэль побрел назад, в тень колонны, и покосился на толпу, где жующие хлеб стражники невольно подтверждали его мысль. Где женщины прижимали к груди пиалу с похлебкой, будто это было благословение, а не хитро вымеренное милосердие.
Ничто не укрепляет веру так сильно, как пустой живот. И ничто так не ломает порядок.
