Я в плену своей книги. Она не даёт мне расслабиться, нырнуть в пучину плохих вестей.
То, что казалось вчера жестью, точкой невозврата, сегодня сдвигается в сторону. Если не описать это в моменте, потом никто и не вспомнит. Мне заедать стресс нечем. При любой непонятной ситуации, когда ты как бы в подвешенном состоянии, остаётся или полы помыть, или отправиться в путешествие, для чего не нужен загранпаспорт. Полы давно помыты. Грибной суп варится. Приучаю себя к прохладе. Хотя важней всего погода в доме, про счёт за электроэнергию не стоит забывать. Наконец, мы догоняем весь остальной мир. Хорош голышом дома бегать, пора доставать свитера, десятилетиями ждущие своего часа. К тому же, погоду в доме почти отменили… Если бы я была мужчиной (мечтать не вредно), лишение зоны комфорта компенсировала бы иными способами. Как вариант, можно побить жену.
«Над женой имел он власть.
Если бил, она терпела,
Только вздрагивало тело.
Он любил покушать всласть.
Раз картошка подгорела:
И за это ей влетело…
Над женой имел он власть,
Если бил, она терпела» (Игорь Холин).
Майорова гордится, что была бита. Не нынешним, а первым (или вторым?) мужем. Ума прибавилось, или это знак того, что муж любил. Меня, наверное, не так сильно не любили. Потому и не били. И за это Майорова меня презирает, полной дурой считает. Вряд ли он уму-разуму учил или таким образом любил. Скорее, просто вымещал на ней затаённую обиду на весь мир. Ведь нелегка судьба оленевода и тогда, и сейчас. В стаде приходится жить в палатках, юртах, где тебя ещё черти над тобой издеваются. Чтобы вытащить из зоны комфорта.
Раз помешаны на зле, надо и о способах борьбы с ним. Один блаженный вот пишет: «Как победить зло? Никого никогда не упрекайте. Будьте всегда покорны и просты. Жалейте того, кто грешит. Кто тебе сделает зло, тому делай добро. Зло не истребит зла, а добром можно победить зло! Добро всегда сильнее и потому всегда победоносно. Человек, озлобленный на нас, есть духовно больной, и надо с сожалением к нему относиться. Сотвори любовь! А любовь сама сотворит чудо — она как пластырь на рану». Вот потому, как Майорова Майя, надо подарки судьбы с благодарностью принимать. Если бьёт, терпеть, затем заново ему картошку пожарить.
Из смешного и свежего. Звонит муж: «Что у тебя там пищит?». «Это у тебя кто-то визжит». Потом вспомнила, что это ВПН пашет. Муж испугался, что подслушивают, устранился. Его брат сетует, что у меня макса нет. «Чтоб товарищ майор оглох от моего мата?». «Так и так везде слушают». Пусть слушают, скрывать нам нечего. От наших с Майоровой словесных баталий, говорят, даже в РСМ, АСРА, ПМР, МГБ и Ми-6 все в шоке. Только вот выяснится, что я одновременно переговоры веду с обоими братьями, а те не в курсе.
«Военные окружили здание управы. Тихо. Вроде никого нет. Выбили дверь, она и не была заперта. Пусто, никого. Только один старик ползает по полу, что-то ищет. Видимо, сумасшедший, без конца что-то бормочет, плюётся, кому-то грозит.
- Украли! Горе мне, бедному! Последнюю вещь стащили. Сначала штаны, они хоть и старые были, заплатанные, но всё ещё добротные. Теперь без шляпы остался. Дома полно работы. Вёдра, небось, полные, и мусору полно. Эта выжига, поди, всё мясо сварила, мне ничего не оставила, сволочь! А если и оставила, то, как всегда, моой да тараса, и жилы.
- Кто такой? Что ищешь? Где остальные, где все?
- Моя еда – моой…
- Хватит болтать! Зови народ, быстро!
- Момоем дурно! Момоем дурно! Моой… э, вот она! – Момой, наконец, увидел то, что искал.
- Отдай! Чья шляпа?
- Мой сэлээппэ, мой! – Момой вцепился в шляпу мёртвой хваткой.
- Жить надоело? – направили на него автомат.
- Бери, бери, вот штаны, шляпу не отдам! – Момой хочет снять штаны.
- Вот дурной старик! – один из милиционеров пнул его ногой под зад и ушёл, хлопнув дверью.
На улице ни души. Даже собак не видно. Кого тут штурмовать – некого!».
На родном якутском смешнее. В этой совсем нереалистической повести, будучи сама конченным реалистом, значит, по умолчанию, пессимистом, посмеялась над оптимистами. «Вошедший, некто в брезентовой куртке, упорно молчал. И вдруг пошёл на хозяина. Сэргэх побледнел. «Погоди… Отдышись маленько. Может, холодного молочка налить? Убивать ведь это тоже усилий требует. Пришёл бы осенью убивать, а сейчас, сам видишь, дел полно, опять же сено… Ну, ладно, ладно. Раз пришёл – убивай, что делать. Не хочется, конечно, умирать раньше времени. И старуха новая ещё не обкатана… Умираешь не каждый день, и это тоже усилий требует. Дай хоть перед смертью чаю напиться. На пустой желудок умирать не хочется». Отворилась дверь, новая жена Сэргэхэ зашла было с подойником, но тут же была схвачена за шкирку и отброшена к забору. Сэргэх вскочил со стула и тут же рухнул от удара топором. Душа его стремительно вознеслась на небо. Плохая новость быстро разносится, весть об убийстве великого оптимиста, Сэргэх Сергея, мгновенно разнеслась по деревне. Напуганные жители первым делом спровадили в Чараннах грудных детишек и остальную пузатую мелочь. Местный глава, выйдя из запоя, начал делать какие-то телодвижения. Стали готовиться к похоронам».
У вымышленного оптимиста наверняка были завышенные ожидания и насчёт того света. Был он там очарован или разочарован, разве кто скажет. Книга стала изгоем, скорее, из-за этих игр со смертью. В то время не было привычки обложиться оладьями в большом количестве. Потому оладьи там отсутствуют. «Самое сильное чувство – разочарование. Не обида, не ревность и даже не ненависть. После них остаётся хоть что-то в душе, после разочарования – пустота» (Эрих Мария Ремарк). Как пессимист, склонна предположить, что нас всех ждёт такого рода разочарование, то есть, пустота.
Писатель Евгений Шварц всю жизнь вел дневники, всю жизнь, до последнего дня. У него только были перерывы. Его же вывезли из блокады по решению Горсовета. Он не уезжал, хотя был в последней степени дистрофии. Работал на радио. И вот в 1952 году он записывает у себя в дневнике: «Я полон двумя вечными чувствами: недовольством собой и уверенностью, что всё будет хорошо. Нет, не хорошо, а великолепно, волшебно. Оба эти чувства делают меня – первое – легким, уступчивым и покладистым, второе – весёлым, радостным и праздничным». Не будь таким оптимистом, не взялся бы за пьесу «Голый король» (1934). Она является оригинальной интерпретацией трёх известных сказок Андерсена: «Свинопас», «Принцесса на горошине» и «Новое платье короля». Как ни странно, именно пьеса «Голый король» принесла Шварцу широкую известность и стала одной из его наиболее известных пьес. Мне кажется, оптимизм и веселье были очень удобным для него фасадом. Он перехитрил систему. Обращаем внимание на дату написания. Да и в пьесе столько скрытых смыслов. Ведь пьеса о том, что сон разума рождает чудовищ, что во сне мы видим тени, что в теневом мире, где просвещение отменено, а сон стал тотальным, в нём хозяйничает зло. И тень правит миром. Шварц вклинил отсебятину в мир Андерсена в виде крика: «Тень, знай своё место!». Как заклинание, которое не работает, ибо с того времени мы живём в мире теней. В пьесах Шварца четыре акта, где в третьем акте, как правило, побеждает зло. Вот тебе и великий оптимист. Но в четвёртом – путь к спасению. Говорят, что Шварц всю жизнь думал, что не умеет писать, что его сказки — это что-то несерьёзное. «Это подход, очень характерный для гения — такая неуверенность в себе. Когда он понимает, что то, что он делает — очень хорошо, но вместе с тем думает, что это никому не нужно». Зато писал дневниковую прозу. «Таким образом заполнял своё время, когда не писались пьесы, и это было в каком-то смысле замечательным способом не сойти с ума. А с другой — это тоже опыт абсолютной честности, опыт очень богатой и полной рефлексии. Дневниковая проза ценна для него не только, как школа, а, прежде всего, как продолжение этой линии исповеди, которая в русской литературе надолго прервалась».
Так, уверенность в том, что всё будет хорошо, это ОК или нет? На мой циничный взгляд, такая уверенность убивает бдительность. Обманываться все рады. Под веществами чревато, а так быть в неведении при абсолютном ничегонеделании, очень даже ничего.
В 1943 году 84-летний писатель Кнут Гамсун, продолжавший жить в романтическом XIX веке, отослал свою Нобелевскую медаль Йозефу Геббельсу, который в его глазах был министром культуры, который «защищает искусство от разложения». Для него Германия была не нацистской машиной уничтожения, а страной Гёте и Бетховена, которую он противопоставлял «вульгарной», коммерческой Англии и США, которые он искренне презирал. Гамсун ненавидел англосаксонский капитализм, массовую демократию и либеральную журналистику. Его восхищали образ «твёрдой руки», порядка, иерархии, государства без суеты и компромиссов. Мораль следующая: интеллект, начитанность, вкус и даже гениальность не защищают от самообмана. «Иногда они даже усиливают его: человеку кажется, что он видит глубже, чем остальные, и потому имеет право игнорировать очевидное». На минуточку, 84 года человеку. Актуально при свете последних событий. Появился мем, где математик Перельман дарит медаль Филдса, от которой отказался, собирателю нобелевской премии. Может, Мачадо подарила шоколадную копию, смеются другие. Не забываем про скидку на возраст. Нас учили не смеяться над старостью. Но смешно же? Другой лауреат продал медаль, деньги раздал, а саму премию (11 млн шведских крон или 1 млн долларов) оставил себе. Ты вбил своё имя в вечный мировой пантеон, да ещё и денег поимел, а медаль – это просто железка.
Свою нобелевскую мне ещё предстоит получить – в 2007-2008. За моего героя, который уже есть в «Переполохе». Вот при любой непонятной ситуации буду ссылаться на эту книгу. Пусть она будет вместо Торы.
«Сегодня – первое сентября. Бумага собирается в школу. Надевает новый костюм. Учиться – не на смерть идти, надо хотя бы сделать вид, что радуешься. «Учение – свет, учение – радость и счастье!» - напевает он.
- Чего
У вымышленного оптимиста наверняка были завышенные ожидания и насчёт того света. Был он там очарован или разочарован, разве кто скажет. Книга стала изгоем, скорее, из-за этих игр со смертью.
