В центре города, в его исторической части, открылся модный бутик. Две огромные стеклянные витрины, сплошь уставленные манекенами в нарядах по последнему писку моды, светились круглые сутки. Хозяйка заведения, известная в узких кругах как Доступная Мэри, была не вполне довольна продажами. Те шли слишком медленно — виной тому оказалась жёсткая конкуренция. Тратить деньги на дорогостоящую рекламу смысла не имело, а потому требовалось придумать что то оригинальное. И Мэри задумалась...
Надо отдать должное хозяйке: она обладала незаурядным и практичным умом. И это при том, что ещё несколько лет назад Мэри (тогда просто Маша) жила совсем иначе: ходила с коромыслом за водой и работала продавщицей в местном продуктовом магазине. Она приветливо улыбалась мужчинам — потенциальным женихам — и не без хитрости обсчитывала женщин, видя в них соперниц. Теперь же у Маши было новое, куда более благозвучное имя и собственное, весьма прибыльное дело.
Однако я отвлекся…
Мэри придумала поистине гениальный коммерческий ход и поспешила воплотить его в жизнь. Одним жарким летним утром между витрин установили трёхметровое широкое зеркало в вычурной золотой раме с причудливыми завитками.
Всё! Силки готовы и капканы расставлены...
По замыслу хозяйки, любая модница, разбогатевшая на собственном блоге, или амбициозный молодой человек, засмотревшись на манекены в стиле ведущих домов моды Милана и Парижа, увидит в зеркале себя — и, не сдержавшись, тут же окажется внутри просторного светлого бутика «Доступная Мэри».
Зеркало преобразило улицу до неузнаваемости. На стене классического дома XIX века возникло расширение пространства. Солнечные лучи, отыскав идеально зеркальную поверхность, ударили в неё и, отразившись, рассыпали по серым фасадам радужные блики. По Зеркалу пробежала лёгкая волна, оно едва слышно выдохнуло — и замерло.
Наступило рабочее утро. Десятки машин, недовольно рыча, стояли в пробке, напоминая длинную сонную змею. Пассажиры с любопытством разглядывали Зеркало, а оно, совершенно безучастное, наблюдало за ними.
По ещё пустому тротуару медленно брёл старик. Определить его возраст было непросто. С худых измождённых плеч свисали лохмотья, отдалённо напоминающие одежду; на голове небрежно сидела рваная шляпа с широкими мятыми полями. Он шаркал стёртыми до дыр туфлями, ни на кого не обращая внимания, но, поравнявшись с Зеркалом, остановился, медленно повернулся к нему и бесстрашно взглянул в отражение.
— Да знаю, страшный я! Зато живой: хочу — люблю, хочу — ненавижу, хочу — плачу, хочу — смеюсь, хочу — пью… — Старик замолчал на несколько секунд, внимательно осмотрел раму и впился взглядом в собственное отражение. — А тебя нет! Вся твоя жизнь — лишь отражение окружающего мира, понятно? Ты не способно на него повлиять, тем более осознать… Глупая ты стекляшка! — Дед с негодованием плюнул в своё отражение. — Вот и стой здесь, чего с тебя взять та, тупица!
Он развернулся и продолжил неторопливый путь в никуда.
— Это я то не способно повлиять на мир?! — негодующе выгнулось Зеркало, отчего отражение в нём исказилось. — Я, можно сказать, единственная субстанция, способная говорить правду — и только правду! Сначала сами доведут себя до ручки, а потом на меня ругаются. Я — ваш шанс: увидеть, задуматься и начать жизнь с чистого листа!
Зеркало постепенно успокоилось и вновь стало наблюдать за миром.
— Какие смешные эти люди… Вокруг жарко, душно, а они довольные, сидят в металлических коробочках. И какие у них у всех странные лица! Раньше я никогда не видела таких. В том месте, откуда я родом — в музей особняке XVIII века — люди были совсем другие: спокойные, с умными, интеллигентными лицами. Одевались дорого и со вкусом — отражать их было одно удовольствие. А какая у меня была одежда! Толстая, классическая, из чистой бронзы… А теперь — эта яркая безвкусная мишура. Что то с миром не так! Мать моя, Зеркало, а это ещё кто?
Перед Зеркалом стояло существо, отдалённо напоминающее мужчину. Небольшого роста, гладко выбритое, с несуразным белобрысым хохолком на маленькой идеально круглой голове — такой же, как его глаза. Одежда являла собой предел пошлости: короткая розовая футболка едва доходила до пупка, короткие шорты облепляли толстые белые рыхлые ноги, на ногах — блестящие кеды. Существо явно среднего рода улыбалось собственному отражению.
— Милый, посмотри, какая красота! — произнесло существо мужским, но очень высоким голосом.
В Зеркало уставился ещё один «любитель толерантности». Он был повыше друга, с короткой стрижкой, сильно накрашенными глазами и пустым взглядом. Он сильно качался, ржал и всё тыкал костлявым пальцем в свои ярко оранжевые мятые штаны. Пару минут они постояли так — и скрылись в бутике.
— Пришло время восхваления всего низменного! — резюмировало Зеркало и, вздохнув, вновь слегка исказило пространство.
Время шло. Прозрачное утро сменилось душным днём. Асфальт размягчился и стал податливым. Люди бесцельно прогуливались по улице, с интересом разглядывая Зеркало и своё отражение в нём. Зеркало же устало отражать безликие, порой бесформенные лица. Даже дети далеко не всегда вызывали у него тёплую улыбку — ведь яблоко от яблони…
— Почему никто из них не видит во мне истинного себя? Своих пустых глаз и неискренних улыбок? Когда же человек так изменился? Неужели в мире больше никого не осталось?..
Зеркало замерло: в нём отразилась маленькая девочка. У неё были длинные белокурые локоны и огромные серо голубые глаза, чистые, как родник. Она улыбалась не себе, а Зеркалу, и смотрела не на отражение, а внутрь него.
— Бедненькое моё, ты, наверное, устало! — Девочка нежно погладила нагретую раму. — Стоишь тут на жаре, всем улыбаешься… А может, тебе грустно, и ты не хочешь никого видеть? Кто тебя так наказал?
Зеркало рыдало и ликовало одновременно. Ему захотелось отблагодарить ангелочка — и оно, не раздумывая, покрыло её отражение разноцветными искрами и огоньками, а на заднем плане появилась большая полукруглая радуга. Девочка смотрела на это с восхищением и благодарностью.
Оставшуюся часть дня Зеркало пребывало в приподнятом настроении, словно обрело второе дыхание — или хотя бы надежду, что не всё в этом мире потеряно. Люди уже не казались ему такими безобразными и пустыми.
День стремительно клонился к закату. Солнце скрылось за домами, наступил душный вечер. Людей на улице стало заметно меньше: они все расселись в мягких плетёных креслах, выставленных прямо на тротуаре, бурно обсуждали прожитый день и громко чокались запотевшими пивными кружками.
Изрядно уставшее Зеркало задремало, тихо отражая уже столь привычную улицу, — как вдруг раздался шум и грубый смех. В Зеркале появились трое молодых людей: высокие, лысые, крепкого телосложения. Один, самый наглый, распахнул рваную косуху, демонстрируя всем — и прежде всего Зеркалу — татуировку свастики на обнажённой груди. Друзья пришли в восторг и поспешили запечатлеть зрелище на телефоны.
— Ну уж нет! С меня на сегодня хватит уродов! — яростно пронеслось в сознании Зеркала.
Оно сильно завибрировало и превратило отражение трёх отморозков в настоящих чертей: звериный нечеловеческий оскал, кривые витые рога, как у баранов, мохнатые ноги с козлиными копытами.
Парни озверели. Один из них швырнул в Зеркало пивную бутылку — и тут же раздался громкий треск, похожий на стон…
На остывающем асфальте лежали крупные осколки, почерневшего от горя и тоски Зеркала.
