Дорога в «Лесную Заставу» превратилась из асфальтированного шоссе в грунтовку, а затем — в две колеи в высокой траве. Навигатор давно взмолился о пощаде. Катя выключила его и ехала по памяти, которая, к её удивлению, работала безупречно: вот корявый дуб, где всегда сидел ястреб, вот развилка с полустёртой табличкой «р. Осетр». И вот, наконец, покосившиеся, но всё ещё узнаваемые ворота с выцветшими буквами: «ДОЛ «Лесная Застава». Добро пожаловать!».
Она остановила машину и вышла. Тишина. Не городская, глухая, а живая, наполненная шелестом листьев, жужжанием насекомых и криком какой-то далёкой птицы. Лагерь, в котором она двадцать лет назад, в семнадцать, отработала свою единственную, самую важную в жизни смену вожатой, умер. Не умер — впал в кому. Корпуса стояли с выбитыми стёклами, краска облупилась, на ступенях столовой рос бурьян. Её прислали сюда как эксперта по историческим реставрациям — богатый инвестор купил территорию, чтобы сделать эко-отель «с ностальгическим акцентом». Её задача — оценить сохранность построек и понять, что можно спасти.
Она шла по центральной аллее, и призраки бежали навстречу. Вот поле, где они играли в «Зарницу», и она, Катя-вожатая, носилась с флагом, крича так, что сорвала голос. Вот эстрада, где она ставила с отрядом дурацкую сказку про Кощея, и её мальчишка-Кощей забыл слова, а она подсказывала из-за кулис, и все смеялись. Она была здесь не Катей, замученной менеджером среднего звена, разводящейся и бесконечно уставшей. Она была «Катей-Молнией» — так её назвали дети за скорость и энергию. Ей верили. Её обожали. Она чувствовала себя богиней, творящей маленькое, но абсолютное добро.
И был Миша. Мальчик из её отряда, тихий, замкнутый «ботаник» с книжкой про динозавров, которого дразнили другие ребята. Она взяла его под своё крыло. Усадила рядом за столом, сделала своим помощником в конкурсе стенгазет, защищала. В последний вечер смены он подарил ей самодельную закладку — вырезанную из бересты ящерицу. «Вы самая лучшая», — сказал он, не глядя в глаза. Для неё это было высшей наградой, печатью на её миссии.
Она подошла к своему, пятому корпусу. Дверь висела на одной петле. Внутри пахло плесенью и горем покинутых мест. На полу валялись старые фантики, скомканные листы. И на одной из кроватей, у окна — та самая, где спал Миша — сидел мужчина.
Он сидел, сгорбившись, и смотрел в пустоту. Лет тридцати пяти. Простая рабочая одежда. Катя замерла на пороге.
— Простите, — сказала она. — Я… с комиссией. Осматриваю территорию.
Мужчина медленно обернулся. Лицо было усталым, обветренным, но в нём было что-то знакомое. Очертания скул, разрез глаз.
— Комиссия? — его голос был глуховатым. — Наконец-то. Я сторож здесь. Некоторое время.
— Вы… вы здесь один?
— Да. От инвестора, что ли? — он встал. Был он невысокого роста, хрупкого сложения.
— От него. Вы давно здесь работаете?
— Месяц. Жду, когда начнут разбирать.
Что-то в его осанке, в том, как он опустил плечи, щёлкнуло в её памяти. Катя сделала шаг внутрь.
— А вы… вы не из этих мест? — спросила она, сердце начало стучать глухо и тяжко.
Он внимательно посмотрел на неё, и в его взгляде промелькнуло некое напряжение, будто он тоже что-то пытался сопоставить.
— Нет. Из города. Просто… знал это место в детстве. Бывал тут. Решил поработать, пока есть возможность.
Она не выдержала.
— Простите за странный вопрос… вас не Михаил зовут?
Он вздрогнул, будто его ударили током. Вгляделся пристальнее. Его лицо стало меняться, на нем появилось выражение растерянного, почти детского изумления.
— Катя? — вырвалось у него шёпотом. — Катя-Молния?
Время сжалось в точку, а потом разорвалось. Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Он подошёл ближе, и она увидела в глазах взрослого мужчины того самого испуганного мальчика.
— Я… я не думал, что… вы узнали.
— Ты вырос, — глупо произнесла она.
— Да, — он попытался улыбнуться, но получилась гримаса. — Вы… почти не изменились. Я бы узнал.
Они вышли из корпуса и сели на скрипучие качели у костровой площадки. Он рассказал просто. После лагеря жизнь не сложилась. Учёба давалась тяжело, работал где придётся. Семьи нет. Услышал, что лагерь продали, приехал «просто посмотреть». Задержался. Нашёл домик сторожа более-менее целым. Инвестор, узнав, что кто-то есть, формально нанял его присматривать.
— А ты? — спросил он. — Наверное, знаменитый архитектор?
— Реставратор, — поправила она. — Всё нормально.
Она не могла сказать ему про развод, про выгорание, про то, что «Катя-Молния» давно исчезла. Она смотрела на этого тихого, сломленного человека и понимала, что её величайший триумф, её роль спасительницы — оказались фикцией. Она не спасла его. Она дала ему на две недели иллюзию защиты, а потом мир снова наступил на него. И он приполз сюда, на руины этого иллюзорного убежища.
— Я храню ту закладку, — вдруг сказала она, и это была правда. Берестяная ящерица лежала в её домашней шкатулке.
Он удивлённо поднял на неё глаза.
— Правда? Зачем?
— Потому что это было важно.
Он долго молчал, раскачивая скрипучую качелю.
— Для меня тоже, — наконец выдавил он. — Вы тогда… вы тогда были как супергерой. Я думал: вот вырасту, стану таким же сильным. Не стал. — Он горько усмехнулся.
Катя почувствовала, как по щекам у неё текут слёзы. Не сентиментальные, а горькие, стыдные.
— Я не супергерой, Миш. Я была девочкой, которая играла в счастье.
— Но играла хорошо, — тихо сказал он. — Это тоже что-то даёт.
Они сидели в тишине, а над ними гудели сосны, те самые, что гудели двадцать лет назад. Она приехала оценить руины зданий, а обнаружила руины своего самого громкого успеха. И эти руины дышали, смотрели на неё и называли по имени.
— Что будешь делать, когда начнётся стройка? — спросила она.
— Не знаю. Может, здесь же останусь, разнорабочим. — Он помолчал. — А вы… вы будете это место восстанавливать?
— Да. Буду стараться сделать так, чтобы оно… не потеряло дух.
Он кивнул. «Дух». Дух её юности, его несчастливого детства, общий дух неудачной, но отчаянной попытки быть счастливыми.
Она уезжала перед закатом. Он вышел проводить её к машине, стоял, засунув руки в карманы.
— Катя-Молния, — вдруг сказал он на прощание, и в его голосе пробилась твёрдая нота, которой не было раньше. — Спасибо. Тогда. Это не было игрой. Для меня.
Она села в машину и не смогла завести мотор, пока он не скрылся из виду, вернувшись к своим руинам. Она везла с собой не отчёт для инвестора, а страшный и освобождающий груз: осознание, что её сила была настоящей, даже если её хватило всего на две недели. И что даже сломленный человек может хранить её в себе как эталон. Она не спасла его жизнь. Но она на две недели дала ему образец того, какой жизнь могла бы быть. И он, взрослый мужчина, приехал с благодарностью.
Лагерь «Лесная Застава» исчезнет, превратившись в гламурный эко-отель. Но его последним сторожем будет мальчик, которого она когда-то защищала. И его последней вожатой — навсегда останется она. В этом был страшный, неотменяемый смысл. Она завела машину и тронулась по дороге, которая на этот раз вела не в прошлое, а в сложное, но честное настоящее.
