— Ну как ты, Стаська? — Алевтина участливо справлялась о самочувствии своей помощницы.
— Да так же, матушка, никак, — с глубоким вздохом проговорила кикиморка.
— И что за напасть на тебя нашла? — заволновалась колдунья. — С чего бы это? Болезни к тебе не липнут, но вот ведь третий день лежишь на лавке, что за грусть-тоска такая?
— Не знаю, матушка, одиноко мне как-то, совсем нет друзей-товарищей, — ещё немного и Стаська заревёт в голос.
— И то верно, а я и не подумала. А что ж подружку какую не заведёшь? — предложила знахарка.
— Да кто, матушка, с кикиморой дружить захочет? — Стаська пуще прежнего расстроилась.
— Всё равно нечего пролежни вылёживать на лавке, тоска не тоска, так нельзя, пойди хоть погуляй куда-нибудь. Погода хорошая — солнышко светит. Давай, Стаська, шевелись, — Алевтина как могла пыталась кикимору взбодрить. — А я в деревню пока схожу, Молчановы меня приглашали, ещё вчера обещала прийти, да дела не позволили.
Алевтина надела платок на седые волосы, закинула на спину свой походный короб и пошла. В дверях оглянулась на свою подопечную и напомнила:
— Не шучу я, Стаська, поди погуляй, авось полегчает.
До деревни добралась быстро. Разрослась деревушка, всё ближе и ближе к Алевтининой избе подбирается. Ближние дома в двух верстах нынче, а ведь ещё недавно не меньше трёх были. А чего бы ей не расти? Земли общинной много, рожь добрая зреет, рыбы в реке на всех хватает, князья не лютуют, да и староста грамотный и заботливый. Что ещё нужно?
А вот и Молчановых дом. Сравнительно недавно они в деревне осели. С югов к нам пришли, спокойной жизни искали, да, видно, у нас, на севере, она и есть, жизнь спокойная.
Зашла в избу знахарка, поклонилась хозяевам.
— Ну, — говорит, — показывайте больную.
Селиван проводил Алевтину в горницу.
— Вот она, матушка, неделю уже лежит лёжкой, не ест почти ничего, так, поклюёт, как цыплёнок, орехов, и дальше на бок. Не знаем, что и делать, — Селиван сильно переживал за свою дочурку. Очень красивая она у него девка: и стройная, и коса до пояса, и ладная вся — не налюбуешься. И работящая к тому же: кашу варит, пряжу прядёт, огород пропалывает. Женихи в очередь выстроились. Самое время замуж. А тут на тебе, болезнь неизвестная подкосила.
— Ну надо же? Еще одна лежебока — пробубнила себе под нос Алевтина, вспоминая кикимору.
Потрогала лоб девичий колдунья — не горячий. Повернула на спину, живот прощупала — не болит.
— Ладно, — думает, — значит, не болезнь это, надо подклады в доме поискать.
Пошептала что-то себе под нос Алевтина да сразу под кровать заглянула, а там варежки зимние лежат.
— Ваши рукавички? — спрашивает колдунья Селивана, доставая находку из-под кровати.
— Первый раз вижу, — говорит хозяин, — Прасковья, посмотри, дочка, не знаешь, чьи варежки?
Повернула голову девка, мельком взглянула:
— Не знаю, батюшка, может, Любка потеряла, она последний раз ко мне в гости заходила. Мы с ней на женихов гадали, — сказала и снова к стенке отвернулась.
— Любка, значит, — повторила Алевтина, — что за Любка? — говорит, — чья дочка?
— Окуневых, — не поворачиваясь, ответила Прасковья.
— Ну хорошо, Селиван, — знахарка стала собираться, — пойду я к Любке в гости наведаюсь, — прихватила варежки и вышла на улицу.
Люба, дородная девица, на стук дверь отворила быстро, но стоит в проходе, в избу незнакомую тётку не пускает.
— Здравствуйте, — говорит, — вам кого?
— Знахарка я местная, — отвечает Алевтина, — вы сюда недавно переехали, не знаете ещё меня. В дом пустишь?
— Проходите, — говорит, сторонясь из прохода.
Зашла колдунья, на лавку уселась.
— Одна? — спрашивает.
— С братом, — отвечает девица, — но он маленький, неразумный ещё. И действительно, из горницы на четвереньках выползает мальчишка, году ещё от роду нет.
— В няньках, значит, — подвела итог колдунья.
— Ага.
— Я по делу, Люба, — начала Алевтина, — ты зачем сглаз на подружку накинула?
Алевтина достала из своего короба рукавички и передала девице.
— Ой, а я их потеряла, — радостно воскликнула девка, — но тут же осеклась, — сглаз? Вы про что это?
— А скажи-ка мне, — не обращая внимания на Любкин вопрос, продолжила Алевтина, — для чего тебе в такую жару варежки понадобились?
— Расплатились со мной ими, — смущённо ответила Люба.
— Расплатились? — удивилась знахарка, — кто?
— Так бабка Агафья, я ей огород прополола, а она мне варежки подарила за это, — девица говорила, смотря прямо, без стеснения.
— Вон оно что? Это хорошо, это меняет дело, — Алевтина задумалась, — значит, сглаз не по злому умыслу учинила.
— Да не творила я никакой сглаз, прекратите, — начала возмущаться Люба.
— А ответь мне, девица-красавица, почто ты подружке своей завидуешь? — резко спросила знахарка.
— Какой подружке? — удивленно взглянула Любка.
— Так Прасковье Молчановой, — Алевтина сверлила взглядом девку.
Любаша опустила в пол глаза:
— Не завидую я ей вовсе, — обиженно ответила.
— Да говори уже, дальше меня не уйдёт, не бойся, — колдунья не отводила пристального взгляда с девицы.
— Вон у неё женихов сколько! — промямлила Любка. — А у меня только Ванька-косой.
— А чем тебе Иван не нравится? Работящий и из семьи хорошей, — удивилась Алевтина.
— Так он же косой! — возмутилась девка. — Неужто сами не видите?
— Так он не глазами избу ставить после свадьбы будет, а руками. И руки у него из правильного места растут, не находишь? — улыбнулась колдунья.
— Согласна, мастер Ванька на все руки, добрый супруг бы стал. Так ведь подружки засмеют, — не унималась Любка.
— А ты для подружек замуж выходить собралась или для себя? Да и косоглазие Ивана я поправить могу, — Алевтина продолжала нравоучения нерадивой девицы.
— Правда? Не может быть! — искренне удивилась Любка.
— Может-может. Отправляй своего Ивана завтра ко мне, исправлю этот недуг, не велика работа, наложу ему повязку специальную на глаз. Только и ты смотри, пока он с глазом одним прикрытым ходить будет, привечай его, заботься. И к свадьбе потихоньку готовьтесь.
Заулыбалась Любка, на душе, видно, отлегло у девки.
— Вот и ладненько, — говорит колдунья, — пошла я, а ты не завидуй больше никому. Своё счастье разглядеть старайся, а чужое к тебе всё одно не перепрыгнет.
По пути домой заглянула Алевтина к Молчановым, а Прасковья ихняя уже на кухне порхается, матери помогает.
— Ну как дела? — спросила у Селивана знахарка.
— Благодарствую тебе, матушка, — отвечает. — Как рукой недуг сняло. Возьми рыбки в благодарность. И скажи на милость, что за хворь такая была у девки?
— За рыбку благодарю, а что за хворь случилась — это вам знать не надобно. Излечилась дочка — и отлично. Это моя забота.
Поклонилась Алевтина и до дому путь продолжила.
Заходит в свою избу, а на столе самовар вскипячён, мёд свежий, и Стаська довольная сидит с венком из полевых цветов на голове.
— Здравствуй, матушка, — говорит. — Садись чай пить, как раз самовар скипел.
Села Алевтина напротив:
— Рассказывай, — говорит. — Кто тоску твою прогнал?
— Пошла я погулять по лесу, как ты велела, — воодушевлённо начала кикиморка. — Гуляла-гуляла, ну и вышла на луга заливные возле речки. Красиво там, и дышится легко. А там Луговик, оказывается, живёт — мальчонка такой же, как я, росточком, и тоже зелёный. Представляешь? Совсем не вредный мальчик оказался. И венок мне из цветов подарил, — Стаську аж распирало от удовольствия. — Договорились, что я к нему завтра снова приду. Можно ведь, матушка?
— Отчего же нельзя? Можно, конечно.
«Ну вот, — подумала Алевтина. — Сегодня друг, а завтра супруг». И сама улыбнулась собственным мыслям.
