«Нет ничего безобразнее старика, который не имеет других доказательств пользы его продолжительной жизни, кроме возраста» (Сенека-младший).
Это заготовки для нашей любимицы, размазанной по всем мыслимым и немыслимым книгам, на случай, если появится в скором времени. Пока она раскачивается, разжёвывая сопли, платформа, где происходят наши с ней словесные баталии, исчезнет. 2,7 миллиардов заставит быстро ИИ думать.
У того же Сенеки-младшего много умных мыслей. «Сколько бы мы ни старались, жизнь бежит быстрее нас, а если мы ещё медлим, она проносится, словно не была нашей, и, хотя кончается в последний день, уходит от нас ежедневно». Самый противоречивый из римских философов, личность необыкновенного ума Луций Анней Сенека умер в 69 лет. Если бы по приказу императора Нерона не перерезал себе вены, мог бы дожить до заслуженной деменции. Философ-стоик, поэт, писатель, государственный деятель имел, наверное, очень много извилин. Как говорит Майорова, тот, кто много думает, в старости впадает в маразм. Если бы не Нерон, и Сенеку ждала бы такая участь. Его жена Паулина на пару с ним тоже резала вены, да её спасли.
Всеми нами когда-то любимый писатель писал до конца своих дней. Умер в 80 лет. Некоторые считают, что его дневники ценнее остальных произведений. Вёл он их всю сознательную жизнь. Дневники Пришвина — блестящая литература, глубокая мысль, уникальное по объёму, меткости, подробности при описании первой половины XX века. Там есть, например, «Пожелания на 1927 год». «Желаю, чтобы год обошёлся без войны, чтобы дремлющие общественные силы — «пахари жизни» - дали сильный отпор наглецам, чтобы заплакать от радости при чтении какой-нибудь новой, прекрасной книги. А если в этом году будет война, или я смертельно заболею, или какая-нибудь случится страшная беда, то не унизиться бы и перемогнуть. Написать о любви скромно и сильно. После написания желаю, чтобы свершилось наконец моё освобождение от «греха», т. е. на коромысле с двумя чашами «жизни» и «легенды» чаша легенды уравновесилась с жизнью, и за то я был бы «прощён»». Дневники Пришвина изданы в 17 томах и составляют 16000 страниц. С записной книжкой Пришвин не расставался ни днём, ни ночью. Писатель не рассчитывал, что его истинные мысли станут известны широкому читателю. Он говорил: «…за каждую строчку моего дневника — 10 лет расстрела». Последнюю надпись он сделал накануне своей смерти 15 января 1954 года. И это называется деменцией?
Так что, товарищ Майорова, твоя теория не работает, и слава богу. Пришвина в своё время я пропустила. Одна моя приятельница, заядлая читательница всё время говорила о Пришвине, да так восторженно, что я дивилась. Про природу я как-то не очень. Но «Лисичкин хлеб» помню. Была в детстве такая у меня книжка. После неё хлеб казался чем-то особенным. Ведь истинный его масштаб проявлялся в дневниках. Эти детские книжки – писательский фасад. Все писатели прежних лет – подпольщики, иначе никак. Ну, не все, многие. Потому за каждой воспетой милой фасадной берёзкой, может быть, прячется чья-то крайняя крамола. Ибо все времена у нас непростые, озвучивать об этом дано не всем.
«Пожелания на 2026 год: пролистать дневники Пришвина». Но 16 тысяч страниц…
Поутру жизнь подложила свинью одновременно с рассуждениями одного писателя о гениях и свинстве. Свинья досталась не мне одной, а всем нам в качестве запоздалого новогоднего подарка. Ожидаемо, но весьма неприятно. Нет, крайне неприятно, ибо с этого дня не на словах, а реально придётся сушить туалетную бумагу. Потому список пожеланий придётся скорректировать. Не вслух.
«Среди гениев нередко встречаются такие уроды, что любить сих богоизбранников можно только на большом расстоянии и желательно через много лет после смерти». Этот вердикт был вынесен в связи с днём рождения «злого» гения, который возмущал своих современников и восхищает потомков. Он «жил грешно и умер смешно». Это всё об Эдгаре По, гениальном рассказчике, непревзойдённом мрачном гении, американском писателе, поэте и критике, основоположнике детективного жанра и мастере мрачной прозы. Кстати, с его смертью не всё так однозначно. Ещё одна тайна великого мистификатора. Я бы не была столь категорична. В чём его уродство? Речь идёт о моральном уродстве. Ну, выгнали за плохое поведение из армии, пил, гулял, долги не отдавал. Гениев с безупречной репутацией априори не может быть. Или он должен прожить сто жизней, иметь сто личин, или быть аутистом. Впрочем, окончательный вердикт такой: Если «душа из тени, что волнуется всегда, не восстанет — никогда», у гения – восстанет. Потому что он гений, а всё остальное – химера».
О том, что пьянство и писательство, очень даже совместимы, знает каждый. Мой трезвый гений не написал бы 107 (к этому моменту даже не знаю, сколько) книг, если бы вовремя не расстался с пагубной привычкой. Правда, иногда кажется, что гением считают его немногие: он сам, я и ещё некоторые почитатели. У Саи-Бабы их намного больше. Баба не пил, только мальчиков любил и то не факт. После пару стопок человек не в состоянии смс-ку написать, какое там может быть вдохновение. Впрочем, мне это уже не грозит. Тупо денег нет. Во всех моих произведениях эта блажь непременно присутствовала. Наверное, потому что трезвенников, кроме мамы, я мало в жизни видела.
«Народ в гневе попёр в управу и взял главу в оборот:
- Милицию! Вызывай, как хочешь, следователей. Соображай своей поганой башкой!
- На то ты и глава! Гляди: останешься без работы, если ничего не предпримешь!
- Свято место пусто не бывает! Найдём более достойного!
- Давно надо было выгнать этого пьяницу!
Не ожидавший такого наскока, глава взбеленился:
- Ой-ой! Напугали! Сами, что ли, не пьёте? Ещё спасибо скажите, что благодаря мне живёте.
- Если сам глава каждый день пьяный, с кого нам пример-то брать?
Во всём виновата проклятая демократия! В прошлые времена кто бы попробовал повышать голос на представителя власти?».
Финальные аккорды моей этой книги писала на дне. «Молодежь наглая, мне деться некуда. Такой бардак, изгадили всё, испортили мне выходные, всё съели и ушли. Мне же Момоя надо закончить. Параллельно начала писать бомбу. Нет худа без добра. Всё сгодится, всё не зря. Подкинули идею, рассказали, что надо. Дома один негатив. Началась чёрная полоса. Оттого море идей и тем». Идеи перекочевали в продолжение книги о Момое с самим Момоем. Кое-что из продолжения прошлой весной перевела. Получился «Mayday». «Есть возраст, когда человек подобен губке, впитывающей всё подряд. Совершенству нет предела, только оно где-то там, потому пока несовершенством закормлен по самое не могу. Детей в пограничном возрасте надо бы держать в ежовых рукавицах, изолировать, искореняя в зародыше всё, что у них протестного. На то, есть родители, школа, вся изощрённая система воспитания, удобная тому обществу, которое в приоритете. Но это только в теории, в идеале. Что делать с матерями, которым бог дал ребёнка по ошибке, для галочки, для отчёта по плану улучшения демографии? У их детей нет выбора. Они бы рады иметь другую мать, не ту, с которой они ведут совместную жизнь – с моралью, что так жить нельзя. Надежда только на Саи Бабу: «Карма родителей, которую они обрели в прошлых жизнях, не влияет на карму детей. Вы рождаетесь со своим ожерельем кармы (кантамалой), а не с ожерельем других людей. Поэтому ситуация, в которой вы находитесь, зависит от вашей кармы или действий в прошлом, а не от кармы других людей».
Хозяйка нашей съёмной халупы, в прошлом учительница иностранных языков, в то время просто алкоголичка будто просилась именно в мою книгу. Вот с кого надо взять пример, чтобы для очередного прогиба выстроить линию, требуемую временем, о том, как жить нельзя. К чему приводит употребление, к какому жуткому финалу. «Барак всем баракам барак. Его даже пожар не берёт. То ли нарочно пытались сжечь, чтоб не расселять жильцов, то ли опять-таки синька виновата, этого вам никто не скажет. Полуразвалившаяся чёрная хата, где темно и сыро. Что скрывает его мрак – да ничего хорошего. С криминалом ещё как-то можно договориться, а вот с потусторонним – не всегда. Эти дома построены на месте старого городского кладбища». Умолкаю на полуслове, ибо повесть сразу после «Переполоха» не переведена полностью. Поленилась и выложила, как есть. На языке оригинала. Училка та упилась до стадии, когда уже не до фасада. Но остатки былого нрава она в то время ещё не пропила.
Мне настолько понравился жанр, выдуманные герои, что писала продолжение за продолжением. Или настолько было делать нечего на ненавистной работе, или собственная жизнь не вдохновляла на иное. «Костя решил пообщаться со своим лучшим другом – телевизором. Он же с ним на ты. С телевизором, сидя где-то в Хальджае, можно ощущать себя хоть кем и хоть где. Был когда-то начитанным, считался даже всезнайкой. Да вот залип к экрану, что сам не рад. Особенно ему нравится смотреть про политику. Для большинства обывателей телевизионные картинки служат обычным фоном. Под телевизор хорошо спится, с ним веселее живётся. В году 2006-м никому в голову не приходило жить телевизором. Тем более, интересоваться политикой, зная, что не их ума дело. Пусть наверху ведут свои дискуссии, а у нас своих дел хватает. Летом не до телевизора. Он за них сено не накосит, ягод не соберёт. Странный он, этот Костя. В его возрасте политикой интересоваться какое-то извращение, отклонение от нормы.
Тот же телевизор выдал большой такой секрет, а именно когда, где будет господин президент. На севера приезд такого ранга чиновников событие чрезвычайное. Одно дело – летом, можно кое-где асфальт залатать, полуразвалившиеся бараки прикрыть картонным фасадом. В январские морозы сугробами прикрыть имеющиеся кое-где дощатые туалеты можно, и больше ничего. Да кортеж ездит на максималках, движение закрывается. Никто ничего не увидит, изъяны не заметит, тем более, в такой мороз, когда густой туман обволакивает город. Так что всё норм».
Если в «Переполохе» фигурировали известные журналисты с федерального канала, то в продолжении есть эпизод с реальным Путиным. Только вот не помню, я реально его видела во время молебна в Рождество, или использовала картинку с телевизора.
Таким образом, в топку шло всё подряд. Теперь же приходится то использованное восстанавливать по памяти. К примеру, человек уже умер, а я оживляю и начинаю
Эти детские книжки – писательский фасад. Все писатели прежних лет – подпольщики, иначе никак. Ну, не все, многие. Потому за каждой воспетой милой фасадной берёзкой, может быть, прячется чья-то крайняя крамола. Ибо все времена у нас непростые, озвучивать об этом дано не всем.
