Я проснулся холодным и голодным в каком-то парке, в кустах около скамеек.
Рядом с урной валялся надкусанный бутерброд. Сердце тоскливо сжалось: точь-в-точь такой же Мамка каждое утро заворачивала хозяину Стояну на работу. Воспоминание было таким тёплым, а реальность — такой жестокой. Но нет. Я не опущусь до того, чтобы подбирать объедки с земли. Я — породистый кот, тигровый табби. Меня зовут Тошка. И у меня есть принципы.
Вскоре в парке появились люди. Я привёл себя в порядок как мог, вылизал шерсть до блеска. На одной скамейке сидела мама с ребёнком, на другой — парочка, увлечённая друг другом. Я выбрал стратегическую позицию ровно посередине и сел с самым умным и независимым видом. Пусть каждый думает, что это кот соседа. Рано или поздно кто-нибудь сжалится и угостит «породистого бедолагу».
Подошли мальчонка с бабушкой. И я как в миску глядел! В руках у мальчика — горячий, похожий на сосиску в тесте бутерброд. Тот самый, что люди называют «хот-дог» или, по-простому, «собачий».
— Давай котика покормим! — взмолился внучек.
«Ну что ж, один раз можно и снизойти до собачьей еды», — снисходительно подумал я. В животе предательски заурчало.
— Нельзя, — отрезала бабушка. — Облезешь ещё.
Какое счастье, что мальчишка оказался непослушным! Он украдкой отломил добрую половину и швырнул мне. Я уже не брезговал. Проглотил почти не жуя.
Время шло, люди на скамейках менялись, а на меня больше никто не обращал внимания. Аристократизм — тяжкая ноша, особенно на пустой желудок.
Вдали от скамеек стояли два домика. Один побольше — таверна, о которой рассказывал Стоян, та, что рядом с портом. Туда мужики заходили постоянно. А потом бегали в маленький домик рядом. Стоян говорил: «До ветра ходют». Странные люди. Почему «до ветра»? Правильно говорить — «проветриться».
Весь день русской речи не было слышно. И вот уже к вечеру появились они: четверо. Два толстых и высоких, два пониже. Один — с бородой. Уселись на скамейку и принялись тянуть пиво из бутылок. В таверну не пошли — видно, денег не было. Речь у них была не болгарская, а похожая на русскую. Один из низкорослых, очень шумный. Он постоянно перескакивал с русского на какой-то непонятный язык — такой по телевизору дома у Стояна всегда «запикивали».
Посмеялись, потрепались, и вскоре трое пошли в тот самый домик «до ветра». Пока они болтали, я ушами улавливал имена. Двоих здоровяков, похожих друг на друга, звали Лёлик и Болик. Самого шумного почему-то — Топориком. А бородатого — Гарри.
Гарри остался сторожить вещи. Он был похож на священника в чёрном пиджаке без воротника — спокойный, с веселыми глазами. «Точно корабельный батюшка», — подумал я. Мне он сразу понравился. Культурный человек, и пахло от него не перегаром, а чем-то вкусным, кажется — вяленой рыбой. Когда все ушли, он задремал.
И тут я заметил, что одна из больших сумок приоткрыта. Я долго не раздумывал. Пока Гарри тихонько посапывал, я бесшумно шмыгнул внутрь. Там было мягко и тепло, пахло чужим свитером и табаком. Я свернулся калачиком, молясь всем кошачьим богам, чтобы меня оттуда не вышвырнули.
Вскоре вернулась вся весёлая компания. Начали собираться.
— Ну и тяжесть! — рявкнул прямо у меня над ухом грубый голос. Моё временное убежище рывком взмыло в воздух. Это был Лёлик (или Болик — не разберёшь). — Гарри, ты что, туда кирпичи положил? Тяжеленная, зараза!
Я замер, вжавшись в мягкую ткань, перестав дышать.
— Не гуди, — лениво отозвался Гарри. — Тебе туда слона положи — не заметишь. Пошли, труба зовёт.
И они двинулись в сторону порта. Сумку так и не застегнули до конца. Меня начало укачивать в такт тяжёлым, широким шагам моряка. В темноте, под размеренный гул голосов и отрывистую ругань Топорика, я чувствовал, как меня уносят прочь от голодного парка. Куда — я точно не знал. Но у меня уже не было сомнений: это начало моего большого морского путешествия.
