Этой же ночью Фигляр всхлипывал, словно грудничок. Ему снилось, как он стоит на набережной, опоясывающей городской пруд. Вода была уже по-осеннему свинцовая, тяжёлая и холодная, кромка усеяна жёлтыми мёртвыми листьями, и лёгкая рябь, будто рыбья чешуя, вздрагивала и переливалась светом от берега к центру. На другом от Фигляра берегу с печальным видом по дорожке разгуливал жираф. Время от времени, как только появлялся кто-то из зверей, его пятнистая голова опускалась с шестиметровой высоты и плаксивым голосом спрашивала: «Вы не видели гарантию, что я завтра не исчезну?» Звери пугались и разбегались в разные стороны. Жираф пытался догнать хоть кого-нибудь, но копыта разъезжались на мокрой плитке, он неуклюже падал, а когда поднимался, вокруг никого уже не было. Жираф, тем не менее, не сдавался, продолжая нагуливать круги и теша себя надеждой, что к вечеру гарантия всё же отыщется.
Вскоре неподалёку появился интеллигентный павлин фон Папельштайн. Он радостно нёс в клюве все перья, выдранные ротвейлерами из его зада, и напевал что-то бравурное. Жираф бросился навстречу фон Папельштайну, но павлин, едва заметив пятнистую каланчу, от страха выплюнул перья, перескочил невысокий заборчик и, сиганув в пруд, начал тонуть.
Фигляр во сне замельтешил ногами, будто разгоняясь, чтобы спасти павлина… Он нёсся изо всех сил, но успел только на пузыри, поднимавшиеся со дна водоёма. Фигляр стоял и считал их: три… восемь… два… И тут же, во сне, вспомнил, что до этой секунды считать не умел. В пузыре за номером шестьдесят десять он увидел своё отражение, но почему-то с высунутым языком и закрытыми глазами. Пузырь долго не лопался, елозил по воде туда-сюда, а язык Фигляра высовывался всё дальше и дальше.
И вдруг задуло. Сильно задуло. Это заработал вентилятор, который, наконец-то, достроили швайны под мудрым руководством Шалавы и неусыпным вниманием ротвейлеров. Ветер поднял с земли сонм опавших листьев, понёс их над прудом… Жираф куда-то пропал, а мимо Фигляра, злобно рыча, пронеслась свора тех самых ротвейлеров. Он проводил её глазами до ближайшего дуба, где псы как по команде остановились, задрав заднюю ногу, и замерли. Так они стояли долго (Фигляр вспомнил, что наступает время обеда, и пора бы вернуться), но тут раздалась команда – пысь! – и ротвейлеры блаженно зажурчали на дуб.
Опорожнившись, свора рванула дальше по важным государственным делам, а Фигляр решил ещё раз что-нибудь сосчитать, поскольку занятие показалось ему интересным. Например, сколько ротвейлеров сейчас убегает от мокрого дуба? Но только он открыл рот, чтобы начать счёт, как свора разом остановилась, повернулась к шимпанзе, шерсть на спинах поднялась дыбом и, обнажив клыки, собаки зарычали так, что Фигляру стало непонятно, кто теперь мокрее – дуб или он сам. Цербер, старший из ротвейлеров, продолжая рычать и скалить клыки, неспешно подбежал к нему, обнюхал… Фигляр от страха зажмурил глаза… Вдруг, ни с того, ни с сего Цербер откуда-то вытащил золотую медаль, повесил Фигляру на шею, лизнул в щёку…
Фигляр завизжал, проснулся и ощупал себя. Медали на шее не было, но, немного поразмыслив, он понял, что это – всего лишь вопрос времени, поскольку сон (сомнения прочь!) - вещий, и вообще, боятся теперь нечего и ему прямая дорога в политику. Не зря же о том шла речь на тайном собрании швайнов. Единственное, что требуется для успеха – задрать ногу на дуб, явившийся в сновидении. Дуб же, на самом деле, был реальным и рос недалеко от квартала свиней, но во сне почему-то переместился поближе к озеру. Однако, это была мелочь, мелочью и оставшаяся за исключением одной мелочи. Скоро мы поймём, о чём речь.
До завтрака ещё оставалось немного времени, которое Фигляр решил не терять, и, выскочив на улицу, во все лопатки понёсся к дубу. Он так спешил, что по дороге чуть не раздавил хомячка Боба – тот, взвизгнув, еле увернулся от огромного шимпанзе и, тяжело дыша, опёрся одной лапкой о ножку скамейки, а другой схватился за сердце:
- Ты чуть меня не погубил!
Фигляр резко затормозил, рассыпался в извинениях, а заодно решил рассказать о вещем сне. Хомячок слушал внимательно, а потом изрёк:
- Не очень всё хорошо. Но, посмотрим.
А для себя хомячок Боб определил, что понаблюдать, хотя бы издали, за таким представлением будет любопытно.
Любопытство, к несчастью, продлилось недолго… Фигляр, надо сказать, мастерски справился с задачей (издали его почти даже и не отличить от опытного барбоса, подумал Боб), и тут возникла непредвиденная проблема – с другой стороны огромного дуба тем же самым был занят Цербер. Ни шимпанзе, ни хомячок его не видели.
Когда же Цербер увидел Фигляра с задранной ногой около дерева, которое по определению принадлежало ротвейлерам… От удивления он сначала неуклюже сел на пятую точку и отвесил челюсть. Потом глаза налились кровью, он зарычал, прыгнул на шимпанзе, мертвой хваткой вцепился тому в загривок и придавил к земле. На рык Цербера через секунду выскочили ещё три ротвейлера…
Фигляр визжал и хрипел на земле, ротвейлеры с текущей от злости слюной лаяли и бесились, хомячок Боб, прячась за кустами, цепенел от ужаса…
- Смерть обезьяне! – рычали псы. – Смерть швайну!
Цербер продолжал нещадно душить Фигляра, язык того вывалился наружу, глаза закатились и последнее, что он смог прохрипеть было:
- Швайн – очень полезный абизьян…
Новость о смертоубийстве разлетелась быстрее звука. Швайны, побросав всё (а кое-кто даже изловчился и покусал своих хозяев), устремились на центральную площадь городка с загаженным пауками названием. Ситуация накалялась с каждой минутой – «Швайн – очень полезный абизьян!» скандировала толпа зверей, попутно собирая камни и всё тяжёлое, что попадалось в лапы.
Скотнодворцы, не понимая ещё происходящего, от страха разбежались по домам. Квартал свиней тут же был взят под усиленную охрану, четыре ротвейлера головой отвечали за сохранность Шалавы. Цербер носился вдоль и поперёк, рявком отдавая приказы, двух почтовых голубей срочным порядком отправили с известиями на Скотный двор, попросив Фунта прислать подмогу.
К вечеру, устав, бунтующая масса кричалку про «Швайн – очень полезный абизьян» сократила до первых букв в словах и двинулась по улицам…
- Хм… - прочитав срочное донесение, Фунт радостно постучал копытами по столу. – Любопытно…
- Хм… - подумал мистер Пилкингтон после того, как его любимица Агнесс передала сплетни от шальных залётных голубей. — Надо же, такому случилась! Всё очень плохо…
- Хм… - возликовали в Пинчфилде, узнав о последних событиях. – Прекрасно! Теперь точно что-нибудь, да перепадёт!
Ночь не предвещала ничего хорошего. Толпа озверевших зверей громила всё, что попадалось на пути. Сначала разнесли кинотеатр, где каждый вечер на экране несчастные поросята бегали от волка. Скамейки разломали в пух и прах, и куски древесины полетели в экран. Небьющаяся пластмасса какое-то время держалась, но вскоре треснула и под рёв и улюлюкания кусками свалилась на землю. Через пять минут туда же полетел кинопроектор, после чего Штиц, двоюродный брат Фигляра, нашёл где-то спички и подпалил кинобудку.
После все двинулись к ресторану, в котором безмолочная корова Жюльетт каждый вечер играла на банджо. Каково же было удивление всех, когда, ворвавшись, они увидели, как музыкантша в пустом заведении своим банджо разносит всё в щепки. Жюльетт со звериным оскалом долбила инструментом по стойке бара с криком «Ненавижу!». Вокруг неё валялись раздербаненные столы, стулья, изодранные скатерти со столов, а портрет Наполеона она вытащила из рамки и разрисовала морду усопшего лидера красными чернилами.
- ШОПА, ШОПА! Да здравствует ШОПА! – скакала радостная Жюльетт по полу, забрызганному осколками стекла.
- ШОПА! – прокричала в приветствие ей толпа, и все, запалив из скатертей факела, двинулись дальше.
По пути попалась пара магазинов, которые через пять минут стали не магазинами, но мало кого в тот вечер интересовали такие мелочи. Энергия ненависти уже начертила вектора, главный из которых указывал в сторону Шалавы и ротвейлеров.
Цербер, со стены, окружавшей квартал, наблюдал за происходящим. Двенадцать цепных псов в его подчинении молча сидели внизу, ожидая приказаний. Время шло, а команд всё не поступало… Наконец, Цербер спустился, собрал вокруг себя остальных и кратко отдал приказ.
Шумное факельное шествие, наконец, дошло до стен квартала и остановилось. Что делать дальше – планов не было, и Штиц, возглавивший бунт на правах родственника покойного, уныло чесал макушку и стрелял глазами по сторонам. «ШО-ПА! ШО-ПА!» не умолкало в ночи, как вдруг ворота в квартал открылись, и все тринадцать ротвейлеров вышли к бунтующей массе. Морды их, ещё минуту назад искажённые гримасой ненависти, имели вид уныния и грусти. Толпа затихла и расступилась. Ротвейлеры прошли в центр круга, переглянулись… Затем они (валеты) печально поднялись на задних лапах, в смирении скрестили около груди передние лапы и послушно опустили головы… Ниже всех опустил свою Цербер. Звери ахнули, каждый, кто стоял на четырёх, тоже встал на задние лапы (кроме питона-инвалида Чарльза) … Наступила минута молчания, нарушаемая лишь потрескиванием факелов.
- ШОПА форэва? – чуть погодя, произнёс Штиц на чистом человеческом и примирительно подошёл к Церберу.
Тот ещё ниже склонил голову.
