Неисцелимый
Ночь была душной, противной и вязкой. В такую ночь спать мог только истинно счастливый человек. Он же к таким не относился. Счастье отдалялось от него год от года, день ото дня становилось всё прозрачнее. Что ж, может быть не все в этом мире заслуживают счастья? А может быть, кто-то должен за это счастье платить?
Он помнил – в далёком детстве, счастья тоже не было. Была какая-то вечная, непроходящая ни с молитвой, ни со строгостью помыслов тоска. Такую тоску нельзя иметь воину, потому что тогда ему не будет никакого смысла в смерти, такую тоску нельзя носить в сердце правителю – она будет душить также как эта душная вязкая и липкая ночь! А он как-то жил с этой тоской, и был и воином, и правителем, и тоска вилась в его сердце.
У окна было не лучше. Никакого облегчения – сам воздух был разгорячён предчувствием свободы. Так виделся ему ещё не случившийся, но такой желанный гром. С ним придёт и дождь. Будет прохлада, и это отвратительное липкое чувство оставит его.
Сна не было. Он знал, что это дурное предвестье для него самого, что он уже не тот, что прежде, и не сможет весь следующий день был бодрым и сосредоточенным, но ложиться в постель было глупо, там не было ни отдыха, ни отвлечения. Рассудив, он решил сесть за стол.
Справился, конечно, сам. Свеча полыхнула нервно, опасливо – может быть тоже чувствовала? Конечно, легко можно было всколыхнуть весь замок, заставить ожить и лица, и стены, призвать слуг, и тогда он бы не бодрствовал в одиночку. Но власть на то и власть, чтобы не поступать так как хочется, а поступать именно так как нужно. Зачем будить, зачем тревожить тех, кто, может быть, смог спать в такую душную едкую ночь? Зачем разрушать грёзы счастливого забытья тем, кто не виноват в том, что он не может уснуть?
Впрочем, один человек всё же поднялся. Настороже был, ждал, может быть даже лежал в комнатёнке, примкнувшей к его покоям, слышал его бессонницу, но не подавал никакого шума.
– Господарь? – час был поздним, но голос слуги звучал спокойно и даже бодро. Верное сердце!
– Можешь идти спать, Блез, – нет, он не удивлён. Блез всегда был предан ему, он стал настоящей тенью за годы. Всегда рядом и не мешается под рукой. Редкая удача.
Не пошёл. Отступил так, чтобы отблеск свечи не попадал на его лицо.
– Вы не спите… что-нибудь нужно? Что сделать?
Он сделает. И правда сделает. Неважно – будет это прихоть или нужда, он поступит так как ему прикажут. Но власть, это когда в глубине душной ночи оживает осознание – прихотей нет, есть усталость.
– Ничего не нужно.
почему-то захотелось добавить про тоску и духоту, но это было уже слабостью и он позволил себе ограничиться духотой:
– Душная ночь.
– Будет гроза, господарь, – сразу же отозвался Блез, – если вы не можете уснуть, я пошлю за целителем, у него должен быть раствор с перцем и мёдом для сна.
Целители! Что могут сделать целители? Целители нужны тем, кого ещё можно исцелить. Что могут они сделать с усиливающейся головной болью, когда кажется саму голову сжимают раскалёнными щипцами и в глазах темнеет от боли? Что могут сделать целители с бессонницей, которая находит в дни, особенно значимые для его памяти? День, когда его отцу отрубили голову; день, когда его брата похоронили заживо; день, когда он узнал что самые близкие люди из его окружения уже давно поддерживают его врага…
Сколько было таких дней? Сколько осталось в памяти? Сколько отдаётся бессонницей? Что могут сделать здесь целители? Дать отвара, от которого несёт пряностями так, что хочется чихать и начинают слезиться глаза? Много пользы. И сами целители пропитаны какой-то двоякостью: они верят в молитвы и верят в небесные силы, в Господа, а намешивают и применяют свои средства так, что не отличаются от ведовок и колдуний, что мутят народ.
– Не нужно, – ответ не меняется. Блез и сам знает, что его предложение встретит отказ, но он не может предложить большего, ему нечем утешить своего господаря, не может он даровать ему покой.
Впрочем, покой, как и счастье – это не для всех.
Блез удалился с поклоном. Нет, он не спит и придёт по первому намёку на зов. Появится тенью, будет ждать приказаний, но в такую душную ночь не хочется ни приказывать, ни разделять с кем-то тоскливые мысли.
Он разбирает бумаги. Их немного – он придерживается строгости в бумажных делах и разбирает каждый день до обеда всё, что приносят гонцы, советники и послы. Приносят ему и бумаги-наблюдения из городов и деревень, ведь власть должна знать всё, даже мелочи – из них состоит жизнь народа, а он народ и есть. Только народ, сошедшийся своей сутью и судьбой в одной точке, в его воплощении.
Так кажется господарю…
Бумаг не так и много, но каждую он прочитывает. Надо занять мысли, надо вынырнуть из душной ночи. Работа – лучшее средство. Помогает и от головной боли, пока она не достигает своего предела и не мешает ему видеть мир.
Прошения. Пощады… как они все любят просить пощады! Отвечай он только за самого себя, простил бы всех врагов и пусть они рвут его. Но он отвечает за народ. Отпусти их сегодня, и завтра они вернутся в новом образе и с новой силой. Кому это нужно?
Он смотрит на первое письмо. Почерк тонкий, женский, буквы выписаны ровно, осторожно – письмо переписывали, не жалели ни чернил, ни дорогой бумаги. А что из того? Он читает строки, написанные любящей рукой, выношенные в нежном сердце… сердце, что защищало его врага и просило для него милосердия.
– Мой брат жестоко оболган и предан… – он читает наивные слова вслух, негромко, конечно, зачем стенам знать его письма? Усмешка касается его губ против воли. Оболган! Как же! Если бы речь шла об одном только свидетельском показании, полученном в пытке или в попытке предателя спасти свою шкуру! Что ж, тогда он бы ещё усомнился, но у него в руках были письма, перехваченные прежде, чем он бросил брата этой женщины в тюрьму до принятия решения о расправе. И в письмах было больше злой суровости, чем в показаниях людей. В письмах было падение, предательство, измена, заговор!
А ведь все были предупреждены, что мир может быть и заключён, добрый и нерушимый мир, но если окажется кто врагом, то врагом и будет, и если случается что-то против него, против господаря, то лишь потому что враги себя проявляют. Это не ветра нашёптывают сплетни, это не специи травят ему пищу, это не тени сговариваются о том, как бы предать его власть. Это делают люди, и он знает имена этих людей, он знает, из каких они городов, из каких семейств и как закончат свои дни.
Не знает он только милосердия, оно губительно, оно разрушит его земли и наследие. Его же собственный народ и не поймёт прощения предательств!
Он откладывает прошение о брате в сторону. Ответа не будет, будет суд и предателю будет дано право увидеться с сестрою и проститься с нею, если он того пожелает. Но ответить придётся.
Следующее письмо забавнее. В нём обратная ситуация – просьба о жестокости, продиктованная не истинным убеждением, а страхом и попыткой заслужить его признательность. Прилагается и список врагов, которых ему предлагается покарать незамедлительно, без пощады и отпущения грехов. Впечатляет и список грехов – бранное слово, пьянство, мордобой в результате пьянства – последнее особенно веселит, драка соседей, а преподносится как заговор против него.
– Глупость, – он откладывает в сторону письмо. Люди разные. Кто-то предаёт, кто-то выслуживается, но глупость есть и там, и тут. Первые глупы, полагая, что справятся с тем, кто беспощаден, вторые надеются заслужить его признательность, призывая к беспощадности. И те, и другие не понимают одного, но очень простого: он не для себя, он для них, для защиты их границ и земель от врагов внешних и внутренних, что только и ждут ослабления!
А ему самому уже давно ничего не нужно. Разве что сон и тишина в мыслях? Он не помнит толком ни того, ни другого. А они в глупости полагают, что он жаден до смерти и крови!
И из этого следует только одно – они не понимают что он делает и для чего. А ведь он не ищет крови и огня, он не хотел разорять Сибиу, жечь виновников в Кастенхольце, рубить головы в Брашове и Ноудорфе…
Но это было необходимостью и он, как покорный слуга воли народа, ради защиты его, ради защиты земель от всех теней, что жаждали подчинить, предать, растащить по кускам Валахию, лил кровь, рубил и жёг.
И ещё – не испытывал сомнений.
Хотел бы ещё не испытывать безысходной тоски по совести и преданности, здравомыслию и честности, которые так легко оставляли его врагов, и своего разочарования не хотел бы испытывать – постоянного, углубляющегося разочарования от глупостей и слабостей врагов и друзей, легко переходивших из одного состояния в другое.
Но это было его собственной болезнью, и целители здесь тоже не могли помочь, только не ему и только не своими молитвами и отварами: Господь слышал бы и его самого без посредников, а отвары для тех, кто может быть спасен привычкой средств.
***
Дождь бушевал так, словно хотел очистить всю землю, грешную, чёрную, видевшую столько предательств и столько грязи. Дождь бушевал, направляемый могучей волей небес, которые видели столько же грязи, но и сами не смогли очистить её одним лишь дождём. Для очищения нужно было пламя и небеса это знали на своём опыте.
– Господарь, – позвали его, склоняясь в почтительном приветствии, – простите, что обращаюсь к вам с таком просьбой…
– Михня, верно? – что ж, у него всегда была хорошая память на имена и большое внимание к знати.
Проситель изумился. Он не ожидал, совсем не был готов к тому, что его назовут по имени. Радость полыхнула в глазах его – он счёл это благим знаком, предвестьем, ему даже почудилось, что господарь вспомнил заслуги его рода, ведь так
