Казаки положили тело изрешечённого пулями Агафона на землю, кто-то вытащил из его груди стрелу.
– Смотрите, ребята, он улыбается!? – воскликнул Митька Бессараб.
– Он умер счастливым! – прошептал Лютиков.
– Это Господь его взял к себе, на небо…, – пояснил Фока Авдеев.
Казаки сняли шапки, перекрестились и склонили головы.
Патракий Шкандыбин постучал в двери церкви:
– Открывайте, свои….
Врата открылись, и на площадь хлынул взволнованный народ. Люди окружили бездыханное тело Агафона, крестились, старики сняли шапки, женщины плакали.
Отец Кирилл не нашёл в толпе станичников Софью и встревожился. Заметив ищущий взгляд священника, бабка Манефа подошла к нему и успокоила:
– Матушка с повивальной бабкой пошли в баню. Приспело, отче.
Отец Кирилл вошёл в широко раскрытые двери храма, за ним последовало несколько певчих и старух. Остальные начали расходиться по своим подворьям.
Допрос Яна Слодковского вёл сам атаман Чернецов, с перевязанной головой, ещё не остывший от битвы. Он пришёл к арестованному в сопровождении Афанасия Бычкова и Сидора Шерстобитова. Ян не стал запираться, а даже с каким-то изуверским наслаждением поведал сотнику и его товарищам историю своей жизни и предательства.
Он по происхождению шляхтич, из семьи конфедератов, которых после раздела Польши 1772 года российская «крулева» подвергла гонениям. Все родственники его погибли, и Ян дал слово мстить «клятым москалям» за их смерть всегда и везде. Он выучился на лекаря и в России «лечил» богатых людей, а после их безвременной кончины сам становился богаче. Когда его личностью заинтересовался исправник, бежал. И даже здесь, в должности санитара, продолжал вредить.
– Холера вас возьми! Если б немец мог догадываться, что я подмешивал в снадобья! Кабы не этот счастливый случай с турками, я всё равно бы устроил у вас в станице мор. О, пся крев! О кляты казаки, сколько вас сегодня сдохло! Я знаю свой конец, но всё равно смеюсь. Ха-ха-ха!
Яну, однако, смешно не было, в его глазах читались страх и неизбежность кары, в волнении он стал путать русские и польские слова, но продолжал издевательски ухмыляться и ёрничать.
– Ты, давай, расскажи, как с турком стакнулся! – поторопил его Бычков.
– А, особенно и ниц мувич.
– Гутарь, не распотякивай! – прикрикнул Чернецов.
– Добже. У турка затянулись раны, и он стал со мной мувич.
– Как же вы понимали друг друга?
– А он знает русский язык. Так и говорили, по-русски.
– От зараза, а притворялся. Толмача ещё ему приводили.
– Этот ваш праздник был для него метой, днём, когда не только он освободится, но и вшистка ваша станица исчезнет с лица земли.
Я ему говорил, что русские бардзо укрепили своё место. Он смеялся.
Однажды мне муви:
– Ян, хце много грошей?
Я ему:
– Кто ж не хце? А цо тшеба робич?
– На их праздник открыть ворота нашим солдатам. Зараз получишь мешок денег, тройку лошадей и повозку.
– То ест гумор? – говорю я ему, – откуда тебе знать, что придут солдаты?
– Знаю, – отвечает, – они, может быть, уже стоят у стен станицы и ждут своего часа.
– А ты не боишься, что я расскажу атаману о твоём предложении? – пригрозил я ему.
– А свидетелей нет. Я скажу, что ты наговариваешь на меня, чтобы скрыть свои прошлые дела, – выкрутился Джебраил.
Я про себя рассмеялся. Цо он може ведач обо мне? Но сказал, что пошутил.
Потом я его спросил, как открыть ворота, если там стража? Это не дверь, ключом не отомкнуть.
Он говорит:
– Ты хитрый, придумай сам.
– Конечно, я согласился. Очень хотелось посмотреть, как вас будут резать. Только попросил дать мне самую красивую девку.
Он не отказал мне:
– Бери, – муви, – какую хце.
– Что вы его слушаете!? Вы видели отравленных стражников!?– воскликнул Сидор, – расстрелять, как собаку.
Атаман приказал исполнить приговор и, усилив стражу, отправился домой.
По дороге он встретил Фёдора Кобылу с ружьём наперевес.
– Ты живой, дед, – улыбнулся атаман.
– Живый, що зи мной зробыця? Ось туркив пострыляв. Пивдужины вбыв! – похвалился старик.
– Да как же ты за ними гонялся?
– Ни, я зза угла. Стрэльну и спрячуся.
Дом атамана не пострадал. Среди поломанной мебели, оборванных занавесок и битой посуды рыдала жена, вернувшаяся из церкви.
– Будя, не впервой. Забыла, как было прошлый раз? Это не горе, люди жизни, домов лишилися, а ты?
– Ладно, не бубенься,[sup][sup][1][/sup][/sup] – примирительно буркнула жена и, кряхтя, стала убирать битую посуду.
– Кубыть, переживём, – скорее себе, чем жене, прошептал Чернецов.
Сидор торопился домой. Не покидала мысль: как там дома Маруся одна? Скоро рожать ей. Последние дни она не выходила на улицу. Посидит во дворе, тихонечко порадуется, попоёт и опять в хату. И всё думает, думает о чём-то. Он её не тревожил, понимал: первенец! Да и сам он рад до смерти. Маруся сгладила ему боль прежней утраты, дала силы жить дальше. А ребёнок – это такое счастье! Продолжатель рода. А вот и хата. Це-елая, не сгорела. Он отворил калитку….
Нет слов, чтобы передать состояние Сидора при виде представшей картины. Такое не приснится в самом страшном сне….
С груши спрыгнул Сергунька Держихвост, подошёл к застывшему, будто мёртвому, казаку.
– Дядька Сидор, дядька Сидор! – ткнулся ему в грудь.
– Ты… всё… видел?
Мальчишка заплакал.
Во двор вбежал Бычков. Не застав дома Лукерью, он понял, что она у дочери и помчался сюда.
Вся семья порублена…. Будто пуля в сердце…. Афанасий упал….
А в лекарню Клауса несли и везли раненых, некоторые пришли сами. Они располагались тут же, на подворье. Здесь же уже суетились Шкандыбиха, вдова Трусиха, другие сердобольные женщины. Рильке и Терентий принесли все свои снадобья, мази, кто-то кипятил воду на летней печи, кто-то рвал полотенца и простыни на повязки. Всюду стон, вздохи, жалобы.
Казаки, разумеется, привычны к ранам, смертям – ведь живут в порубежье, но такого дерзкого набега ещё не было. И спасение иначе как чудом не назовёшь.
– Святая молитва сотворила сие чудо, – перекрестилась Шкандыбиха, – видели бы вы, как деточки молилися, аки ангелочки небесныя.
Прибежал мальчишка от атамана и сказал, чтобы лекарь выбросил все свои снадобья – они отравленные.
– Дядька Николай, а предателя, санитара, расстреляли, – добавил он.
«Как же я просмотрел?» – промелькнуло в голове у Рильке, – ведь мог догадаться. Мог! »
– Лекарства выбросить, они испорчены, – распорядился он, – пользуйтесь только снадобьями Терентия, а я приготовлю новые.
К вечеру Лютиков подсчитал потери: двадцать убитых казаков, одиннадцать – мирных жителей, тридцать шесть раненых, девять сожжённых домов. Доложил атаману. Чернецов пожевал усы и чётко выговорил:
– Даю три дня. После похорон продолжим учения.
[hr]
[1] Не злись.
