Осаждённые Потёмкиным Бендеры сдались без кровопролития. Князь занял лучшее здание – дом паши.
Диван из золотистой ткани под кисейным балдахином, несколько изысканно одетых красавиц, сидящих на низеньких пуфиках, одна, в изящном греческом костюме, на восточный манер возлежит на диванных подушках. Князь Потёмкин сидит подле неё. Он одет в разновидность длинного платья, похожего на халат; это его излюбленная одежда дома. Напротив, на атаманке, развалился довольный генерал-поручик Гудович, отличившийся при взятии Килии. Пятьдесят офицеров всех званий стоят в глубине зала, освещённого огромным количеством свечей, ждут приказаний главнокомандующего.
Да, при всей храбрости, которую князь не раз проявлял в битвах, у него была слабость: он любил роскошь. Кстати, так завлекая хана роскошью, выманил у него Крым... дал Екатерине и двору такое празднество, какого не придумал бы и обладатель Алладиновой лампы....
У князя Потёмкина-Таврического не было никакой осёдлости. Он не строил замков, не разводил садов и зверинцев: великолепный дворец Таврический был даром Екатерины II, а у него своего домовитого приюта и не было никогда... И всё же он мог в любом месте окружить себя красотою и удобством, создать обстановку приятности и неги для, пусть минутного, отдыха. И здесь, в Бендерах, он не отступил от своего обыкновения.
Несмотря на возраст, он всё ещё был хорош собою: орлиный нос, высокие брови дугой, голубые глаза, благородный цвет лица, высокий рост и приятное телосложение. Дамы высшего света продолжали писать ему ещё любовные письма, заказывали медальоны с его изображением.
Окружающее великолепие не было его самоцелью, а так, фоном для эмпирий. Его душа и голова были заняты не наслаждениями и утехами, а государственными делами. Он радел всем сердцем о России, масштабно мыслил и посему свершал великие деяния.
Они сидели молча, наслаждаясь покоем.
– Долгая война, – наконец, вздыхает Потёмкин. – Между кампаниями проходят месяцы.
– Но удача сопутствует Вам, Светлейший, – возражает Гудович, – грех жаловаться. Разгромлен турецкий десант под Кинбурном.
– Благодаря Суворову, – уточняет Потёмкин.
– Взяли Хотин и осадили Очаков.
– Да…. Помнится, в 23-градусный мороз пошли на приступ очаковских укреплений. Падение Очакова так подействовало на султана Абдул-Хамида I, что он умер от сердечного приступа.
– А в Молдавии фельдмаршал Румянцев-Задунайский нанёс турецкой армии какие тяжёлые поражения!? Черноморский флот контр-адмирала Войновича разгромил её у Фидониси, – продолжил восторженные воспоминания Гудович, – и генерал Текели на Кубани постарался. Сколько раз он разгонял скопища татар и горцев! А Суворов, соединившись с принцем, атаковал и разбил турок под Фокшанами.
– Да, турки тогда перешли в наступление. Сто тысяч сабель! Как вспомню…. Но на Рымнике, слава Богу, Суворов и принц Кобургский (1) разгромили их в пух и прах.
Князь помнил и оценивал всё: Рымникская победа была настолько решительна, что союзники могли бы беспрепятственно перейти Дунай. Не перешли…. Правда, кампания 1790 года и началась крупной неудачей для союзников, австрийцев: принц Кобургский был разбит турками под Журжей. В феврале того же года умер император Иосиф II, а его преемник Леопольд II пошёл на открытие мирных переговоров при посредстве Англии и Пруссии. Для этого был созван конгресс в Рейхенбахе; но императрица Екатерина Алексеевна демонстративно отказалась от участия в нём. Тогда турецкое правительство, ободрённое благоприятным исходом, вновь попыталось овладеть Крымом и прикубанскими землями. Но на Чёрном море поражение турецкому флоту нанёс славный контр-адмирал Фёдор Ушаков, что явилось для Порты трагедией. И вот теперь наши войска под Измаилом, где Порта надеется отыграть свои поражения.
– А где же Вы, генерал? – прервал восторг Гудовича Светлейший князь, – где Ваш полководческий талант? Килия? Но там не победить мог только тот, кто не планировал победу. Сколько можно осаждать Измаил?! Пора, наконец, его брать, бра-ать! Всё же для этого подготовлено, что Вы медлите?
Гудович виновато насупился и замолчал.
Первого ноября Императрица написала Потемкину: «обратить все силы и внимание и стараться достать мир с турками». Екатерина требует мира, а как его достигнуть, если турки не дают, твердо веруя в неприступность Измаила?! Без овладения крепостью никаких действий, которые бы заставили турок искать мира, выполнить нельзя. Это сознают и турки, и представители Англии, Пруссии и Польши, заседающие в Систове и зорко следящие за затруднительным положением России. И политика, и стратегия требуют взятия Измаила. В Измаиле как бы завязался «гордиев узел», который развязать путём осады или блокады нет времени, а разрубить узел путём штурма – представляется предприятием непосильным и сомнительным.
Здесь требуется подвиг, нужен особо вдохновенный мастер, и Потёмкин остановился на Суворове, находившемся в ста вёрстах от Измаила, под Галацем.
– А как Ваше Превосходительство не замечает, что неприятель уже приведён был в робость? Ведь не увидели же Вы этого в Килии до самой её сдачи, и я не приметил также никакой трусости у турок в Очакове до самого штурма? – продолжил свою мысль Потёмкин.
Он не ждал ответа Гудовича: всё и так было решено. Голос князя стал твёрже:
– Теперь остаётся ожидать благополучного успеха от последних действий, исполнение которых возложено мною на генерал-аншефа графа Александра Васильевича Суворова-Рымникского. Передадите ему командование, милостивый государь, идите. Мне поработать надо.
Да, Измаил не Килия, а Гудович, (2), несмотря на его отвагу и острый ум, не обладает достаточным авторитетом ни среди войск, ни среди генералитета. Под его руководством военный Совет вынес решение о необходимости формальной осады. За рассуждениями об осаде просматривался отказ от решительных действий. Так и случилось. Командиры корпусов начали отводить войска от крепости. Де Рибас стал снимать осадную артиллерию с острова Чатал напротив Измаила и грузить её на суда. Но Потёмкин – как главнокомандующий – предвидел такое развитие событий!
Еще не зная о решении совета Гудовича, он послал секретный ордер Суворову:
«Флотилия под Измаилом истребила уже почти все их суда и сторона города к воде очищена; остаётся предпринять с помощью Божьей овладение города. Для сего, Ваше Сиятельство, извольте поспешить туда для принятия всех частей в вашу команду, взяв на судах своих сколько можете поместить пехоты, оставя при Генерал-Порутчике Князе Голицыне для удержания неприятеля достаточное число и всю конницу, которой под Измаилом и без того много.
Сторону города к Дунаю я почитаю слабейшею, если бы начать там, чтобы, взойдя, тут, где ни есть разместиться и уж оттоль вести штурмования, дабы и в случае чего, Боже сохрани, отражения, было куда обратиться.
Боже, подай Вам свою помощь! Уведомляйте меня почасту.
25 XI. 1790 г. Бендеры».
Тем же числом отправлено ещё одно письмо генерал-аншефу от главнокомандующего, личное:
«… Измаил остаётся гнездом неприятеля. И хотя сообщение прервано чрез флотилию, но все он вяжет руки для предприятий дальних. Моя надежда на Бога и на Вашу храбрость. Поспеши, мой милостивый друг!
По моему ордеру к тебе, присутствие там личное твоё соединит все части. Много тамо равночинных генералов, а из того выходит всегда некоторый род Сейма польского – нерешительного. Рибас будет тебе во всем напомогу и по предприимчивости, и по усердию; будешь доволен и Михайлой Кутузовым. Огляди все и распорядись, и, помоляся Богу, предпринимайте действия. Есть слабые места, лишь бы дружно шли. Князю Голицыну дай наставление. Когда Бог поможет, пойдём выше. Вернейший друг и покорнейший слуга
Князь Потемкин Таврический».
25 XL 1790 г. Бендеры.
Дворецкий и доложил, что прибыли французские господа и просят аудиенции.
Участие в военных действиях против Порты стало для многих европейцев делом чести. Тон задавали такие блестящие лица, как принц де Линь, адмирал Нассау-Зиген. Действия графа Роже де Дама, буквально помчавшегося в Россию воевать с турками в русской армии в очаковскую кампанию, стало вдохновляющим примером для многих молодых французских дворян. При этом их поведение, конечно, не соответствовало официальным установкам французской дипломатии: Франция поддерживала Османскую империю. Строительством и укреплением турецких крепостей руководили тоже французские инженеры.
Ланжерон и Ришелье, сын принца де Линя Шарль, готовые рисковать жизнью «ради одного лишь страстного желания отличиться», едва узнав о предстоящем штурме крепости Измаил, также отправились в армию Потемкина. Они пустились в путь в плохих открытых почтовых каретах и мчались днём и ночью в пасмурную, холодную и дождливую осеннюю погоду и за девять дней добрались до Бендер. Потёмкин, уже получивший известие об их прибытии, подумал: «Гм, странная ситуация, – французские инженеры, посланные правительством, помогают туркам укреплять и вооружать их крепости в то самое время, как французские добровольцы в русских войсках готовятся эти же крепости штурмовать».
– Проси.
После взаимных приветствий и обмена любезностями, Потёмкин извинился, что не готов к приёму, и пригласил гостей вечером к ужину. Отпустив офицеров и прелестниц, фельдмаршал проследовал в кабинет.
На Суворова он полагался, как на самого себя. У них совершенно разные характеры: Потёмкин - прежде всего политик; по натуре нарочито прямой, даже грубоватый. Суворов – военный человек и искренне верующий православный, скромный во всем – в пище, одежде, в быту. Кстати, он резко порицал обжорство Потёмкина во время Великого поста. Тот только улыбался, закусывая красное вино грудинкой. Они спорили, ссорились, но во многом сходились: Александр Васильевич поддерживал начинания Потемкина, который отменил парики, доставляющие много хлопот солдатам, запретил телесные наказания и ввёл новую удобную форму. Прусский «журавлиный шаг» с общего согласия также был отменен.
[justify] Потёмкин и Суворов пытались реабилитировать перед Екатериной запорожское