(из записок командировочного)
Утром минус сорок — жгучий мороз. За автомобилями вьются клубы белого пара, звук шин звенит, пронзая воздух. Поднявшись на заднюю площадку, моргаю с усилием. По щекам скользят капли, смахиваю лед со слипшихся ресниц. Автобус гудит и вибрирует. На полу кое-где лежит снег, на окнах белеет иней; места, где наклеены вторые стекла, запотели, сквозь них в темноте, расплываясь, мелькают огни. Слышу монолог щуплого старика:
— Родители на Севере работали, я в интернате жил. Дома редко бывал. Летом трудился.
Дед говорит, наклонившись к сидящему пассажиру. Собеседник скрыт от меня массой тел — лишь небольшая варежка на поручне служит знаком, что на сиденье кто-то есть.
Чуть ближе вижу полевую форму, рюкзак такого же защитно-цифрового цвета. Иногда сквозь толпу мелькает моложавое лицо — военный. Разгоняясь, автобус дребезжит так, будто расстаётся с бампером, и до меня долетают лишь обрывки фраз:
— Грохота… Югаренок, Огонёк… после дождя поднимали — там… приборы. Очень хорошо зарабатывали ребята. Промывали шлихи, конвой приезжал с ведрами, опечатывал, мы сапоги снимали — не дай бог к подошве прилипнет. Золото… — Дед не умолкает. Его впалые щеки растягивают рот в неестественную улыбку. Собеседник молчит, или я не слышу его голоса.
— Я школу не закончил. Два раза в седьмом классе оставался. Потом ушёл. Ничего, живу — голова работает.
Автобус останавливается, двери лязгают, заглушая речь.
— Служил там… люди были — у них глаза есть, а эти — … куда скажут, туда и пойдут. Трудно. Вот они… — дед касается плеча военного, стоящего к нему боком. — Знают, как надо, как правильно… Офицеры.
Военный усмехается.
— Не выходишь? — мимо протискивается мужчина, я двигаюсь ближе, вижу стоптанные лётные унты деда и лицо собеседника. Это школьник одиннадцати—двенадцати лет с рюкзаком за спиной. Оранжевые резинки плотно стягивают капюшон вокруг пухлого лица. Рюкзак мешает разместиться удобно, поэтому он сидит, повернувшись в проход, с видом ученика, которого сегодня не спросят. Иногда его охватывает дремота, голова валится на бок, и тонкая губа безвольно свешивается поверх шарфа. Дед продолжает увлеченно рассказывать, снова касаясь плеча военного.
Тот оборачивается без улыбки.
— Извини, браток.
Варежка исчезает, мужчина прижимается, школьник протискивается, цепляя рюкзаком каждого на своем пути. Дед садится на его место, смотрит на спящего соседа и, качая головой, достаёт из сумки мятую пластиковую бутылку с мутной водой. Снимает варежки, внутри них виднеются тонкие рабочие перчатки; с причмокиванием делает несколько глотков. Военный ведет бровью, я перехватываю его взгляд и отвожу глаза. Смотрю в окно: со светофора трогается грузовик. Выхлоп — словно в бане распахнули огромную дверь. Регулярно клацают разболтанные двери, обдает холодом, из динамиков раздается: «Аныгыскы тохтобул… Следующая остановка…» — мы едем.
Внезапно военный наклоняется к деду:
— Можно я присяду? Он указывает на его место.
— Анекдот... Ты же молодой!
— Мне нехорошо. Серьезно.
Дед быстро поднимается, и они меняются местами.
Военный судорожно расстегивает куртку, освобождает шею, и стягивая шарф, откидывается назад. Прижимая ладонь к груди, он глубоко и часто дышит. Лицо белое. Некоторые пассажиры задерживают взгляд, я беспокоюсь.
— Дед, если я упаду, вызови скорую, — он закрывает глаза.
Дед кивает, роется в сумке. Достав бутылку, отвинчивает пробку:
— Попей, полегчает.
Военный мгновение смотрит, потом делает несколько глотков, опускает голову, ждет. Пьет еще. Мы едем дальше, военный продолжает сидеть, склонив голову. Виднеется шапка, но голова не болтается — хорошо. Наконец, он выпрямляется, снимает шапку. Короткие волосы мокрые, тусклое освещение салона выхватывает отблески капель пота на висках. Лицо розовеет. «Отпускает», — понимаю я. Через несколько остановок военный обращается к деду:
— Садись, мне легче. Спасибо.
Дед мотает головой:
— Сиди-сиди.
Расставаясь с военным, хлопает по плечу и трясет кривым кулаком с отставленным мизинцем:
— Завязывай, браток… завязывай.
Военный коротко улыбается.
Выйдя из автобуса, я думаю: «Вот так все происходит. Быстро, буднично и без крика — не кино. Надо воду с собой брать».
Навстречу попадаются прохожие — в глубоких капюшонах, сразу под глазами — шарф. Ведут детей за руку — день неактированный: садики и школы работают. Вдоль дороги под матерчатыми мобильными гаражами коротают время джипы и легковушки. Издалека их можно принять за спящих серых мышей, из коротких хвостов которых струится дым.
На первом этаже холодно. Когда моют пол, кое-где замерзает вода. Михалыч приезжает на работу в неизменном шерстяном, дырчатом, как кольчуга, свитере. Если остается дежурить, переодевается в спортивный костюм. Увидев, Серега удивляется:
— Это что за стиль девяностых?! Кто носит фирму «Адидас»… — начинает он, но, встретив взгляд Михалыча, машет рукой.
— Купил, думал спортом займусь… Потом женился.
Мы смеемся.
Михалычу за пятьдесят. Когда-то он приехал в Якутск. Для нас — в прошлом веке, для него — позавчера.
Серега заваривает лапшу, я в микроволновке грею рис. Михалыч достает контейнер с капустным салатом и второй — небольшой. В нем макароны и котлета.
Мы обедаем.
— Жмет сегодня, еще и с ветром, — Михалыч жует и думает о своем. — Когда я приехал, тут авария случилась: котельная встала. Примерно в это время. Да, точно, в середине декабря было.
— Как это?
Так. Сначала один сетевой загнулся, потом второй. Котлы-то живые, а циркуляции нет. Ну и понеслось: воду сливаем, потом не сливаем. Туда-сюда, опять туда. Суета. Командирский УАЗик всю ночь у котельной колошматил. Туман. Мороз. Правда, холоднее было — к пятидесяти. Боролись. Я — молодой лейтенант. Летом приехал. Ночью в роте дежурил, был на контроле. К утру в казарме похолодало. Ну и замерзло в итоге все.
— Ничего себе…
— Мы в общаге жили, вдвоем в комнате. Остальные съехали — кто куда, а мы — молодёжь, остались. Ни родственников, ни знакомых. Никого. Куда бежать? Денег нет — зарплату не платят по нескольку месяцев. Отопления нет, воды нет, туалет замерз — шагай на улицу в минус пятьдесят. Первое время батареи взрывались. Чугун лопается так, будто стреляют — осколки в стены летят. Ночью просыпаешься… Сила. В комнату поставили две электрические печки, благо тогда без счетчиков жили. Я сначала под кровать сунул. Думал, будет греть ночью. Какой там! Сначала приятно, потом матрац прогревается и печет так, что «шуба заворачивается». Невозможно терпеть. Пришлось в ноги убрать, и то наполовину, тогда комфортно. Так и прожили всю зиму. Мыться ездили в спортзал — не хотелось тратиться на баню. Позанимался и в порядок себя привел. Голова-то соображает.
— Как вообще выжили? — вставляет Серега.
— Молодые были. Море по колено! Я тогда ни о чем не грустил… А сейчас… жаль. У нас в конце коридора был холл для отдыха. Там цветы росли, о них все забыли. Замерзли. Я как-то пошел, смотрю: стоят такие же зеленые.
Н-да…
Цветы без крика умирают.
Михалыч жует и смотрит в одну точку. Я слышу, как хрустит капуста. Мне хочется у него спросить, но я понимаю, что он сейчас там — в делах молодости, и я… не решаюсь.
Молочный круг солнца стынет над горизонтом. За окном белеет короткий якутский день. Где-то в тумане шумит дорога. Аныгыскы тохтобул…
(Записано в Якутске. Декабрь.)
