Счастье стоило дорого – это было известно всем. Да и с запасом золотых монет, с точным знанием куда идти, нельзя было точно сказать, что тебе его дадут. Очень уж избирательна была Сибил, счастье то продававшая. Рецепт его ведала она ещё от своей предшественницы, к которой поступила в услужение в далёком детстве, а та ведала его от своей и так до самой древности. Рецепт ни Сибил, ни кто-либо до неё, не передавал, не продавал и оберегал. Бывало, что вламывались в дом её, служивший прежде домом предшественниц, бывало, что и предлагали немыслимые богатства, а то и страхом пытались взять.
Да только не помогало ничего из этого. Ни Сибил, ни те, кто был прежде, рецепта в видном месте, как очевидно, не держали; на золото не полагались, а страх их и вовсе смешил.
– Ведьмы! С Сатаною водятся, – передавалось по рукам и теням коридоров, но спрос не стихал.
Многие получали отказы. Сибил разворачивала просителей и покупателей, если считала, что счастье тем покупать не следует, в потоке же покупателей была так избирательна, что за год по пальцам одной руки, и то, если повезёт, можно было посчитать тех, кто получил от Сибил заветный товар, да и то, если хвастовство не лживым было!
Счастье стоило дорого… Сибил не скрывала убеждения, которое передавалось с рецептом: ежели сам не можешь счастья сковать, ежели не можешь заслужить его или вымолить, то значит слаб ты, или ленив, или глуп – а за всё это платить нужно.
И ведь платили! Платили, потому что Сибил на уступки не шла, как и её предшественницы, и к тем, у кого платы нет, не желала снисходить. Расклад тоже передавался и был удивительно безжалостен: счастье – это цена, и создать его без ничего, вопреки всей воле Господней, не простое и не такое уж и безопасное занятие.
Так и было. Никто толком не знал, что делала Сибил, потому что в момент творения счастья она никого не пускала и закрывала наглухо все окна и двери, но все знали, что после одного творения Сибил лежит почти без движения неделю и в это время к ней никак попасть нельзя, как ты не проси.
– Убирайся, – говорила Сибил, если после творения к ней кто-то пытался попасть, – даже говорить не стану. Без счастья живёшь долгие годы, за пару дней ничего не случится!
И спорить было невозможно. Станешь спорить – наверняка откажет, и никто ей не судья. Всё плохое уже было сказано, да только ей как ветер те слова. Знает, что должна делать, да знает когда.
В другие же дни, в свободные, Сибил всего лишь шила, очень уж ей нравилось это занятие, да скрипела по хозяйству – оно у неё было маленьким, ей одной много и не требовалось, так дни и проходили, пока не появлялся на пороге её кто-то очередной, желающий счастья.
– Цену назови, – умолял или приказывал гость, зачастую привыкнув к тому, что один вид его внушает ужас и почтение. Только вот не Сибил – та людей не боялась, знала, сердцем знала, что они из того же мяса сделаны и тех же костей, что и она сама. А то, что родился где в другой семье, да путь прошёл позначимее – так то твоё дело!
– Не только в золоте дело, – сразу предупреждала Сибил, – если счастье тебе не нужно, если ты путаешь его с чем, то выгоню. Но золото тоже готовь…
А вот у Викки золота не было и негде было его взять – братья и сёстры теснились по дому, старшие помогали как могли, кто с детьми, кто в поле, а отец и мать молчаливые стали да измотались раньше срока. Викки это не нравилось. Она хотела жизнь себе иную, и виделось ей, что она самая несчастная, самая обездоленная, ничего у неё для себя нет, и даже сарафан единственный на два раза уже перешит и на три заштопан. а годы идут. Сейчас она молода и даже красива, но что будет дальше? Свадьба с кем-то из местных, да такая же тяглая, ненавистная жизнь в нищете или полунищете?..
Никто из подружек Викки о таком не задумывался – жили как жили, когда смеялись, когда плакали, и даже если сетовали на свои нелёгкие доли, то лишь про себя. А Викки так не могла. Чудилось ей – большее в мире есть. Казалось – и она достойна чего-то иного. А уж когда доводилось видеть ей жену наместника, да платья её, всякий раз разные, да каменья в ушах и на шее, так и вовсе сердце завистью и злобой заходилось! Горечь и насмешка одна – она сидит в доме, за всеми смотрит, про себя нередко забывая, да по хозяйству ещё надо ведь успеть, и иногда вода да хлеб ей на весь день, а каша с маслом как праздник, а эта чего? Сидит целый день, не работает, не служит, только и наряжается!
Словом, Викки и злилась, и завидовала, и тосковала, и ненавидела – кого точно не знала пока, но ненависть жгла, неоформленная, не сложенная ни во что. И про Сибил Викки тоже слышала, да только прежде, чем идти к ней через две деревни да лес, колебалась. Золота ведь не было! И взять его негде было! А счастье дорого стоит…
Но когда села однажды штопать в третий раз сарафан, когда нитки его под руками рассыпаться начали, к починке совсем негодные, сдалась. Будь что будет, всё одно прозябать!
Не спросясь, не простившись, шмыгнула со двора. На произвол судьбы оставила братьев и сестёр, в доме не домела, не доскоблила, и котелок в печь не сунула. Решила отчаянно, мрачно и даже злобно – не поможет Сибил, так утопится она, как есть так и утопится!
Сибил отворила двери сразу, взглянула на бледное девичье лицо, заострённое от недоедания, на сарафан, где подол уже никак нельзя было починить, на несчастье, стоявшее во всём виде Викки и спросила:
– И ты, что ль, за счастьем?
Викки услышала голос её, увидела лицо её, и поняла – путь ей в реку. Не даст Сибил, не сжалится, в глазах её есть что-то такое насмешливо-яростное, привычное к таким как она. Это у себя Викки была одна, и казалась себе отчаянно-уникальной, а у Сибил такие ходили каждый день да через день.
– Я, – шепнула Викки, уже представляя, как пойдёт ко дну. Река всё стерпит, всё примет.
– У тебя ж даже золота нет, – хмыкнула Сибил. Глаз у неё был намётан на таких девиц.
Викки молчала. Она понимала, что упрашивать бесполезно.
– Ну? – подбодрила Сибил, – нет ведь золота?
– Нет, – призналась Викки, – откуда ж ему взяться – золоту?
– И разговора нет, – Сибил пожала плечами.
– Постой! – отчаянная идея жаром ударила в лицо, Викки дёрнулась, простирая руки, – прошу, не гони меня! Мне некуда возвращаться.
– Мне нет дела, – сообщила Сибил, – если я привечать тут каждого буду, мне самой жизни не будет.
– Может тебе помощница нужна? Я всё… я ловкая. И по дому могу, и по готовке…– Викки и сама понимала как жалко звучит. Но это казалось ей единственным шансом.
– Дом у меня маленький, по готовке я не требовательна, да и сама справляться привычная, – Сибил усмехнулась, – и потом, тысячу лет ждать, покуда ты расплатишься да отработаешь?
Викки поняла, что это конец. Ей казалось, что жизнь должна быть милостива к ней, но она отвернулась от неё, отказала в надежде. Потупилась Викки, простилась мыслями с солнцем и деревьями, устыдилась своего прихода себя, устыдилась перед отцом и матерью.
Сибил разглядывала её. Думала она о своём. Сама ведь прибилась также и Сибил к своей наставнице. Пришла к ней, сбившись с дороги, плутая. А ведь искала хоть какой-то работы. Не прогнала её наставница. А та в своё время тоже на домик этот набрела…
Сибил ещё чувствовала в себе много сил, но это сейчас, а вот после творения в прошлый раз всерьёз думала, что помрёт, худо было, и лежала уже не неделю, а почти десять дней. Годы брали своё, с ними уходили и силы, а с каждым творением уходила и сама её часть. В юности это было не так заметно, тогда на восстановление уходило четыре-пять дней, а ныне уже дольше, заметно дольше.
– Я ученицу ищу, – решилась Сибил, когда Викки уже побрела прочь, спотыкаясь, – если захочешь, поступай ко мне. Только уговор следующий. На тебе дом, раз уж ты так рвалась, и ничего о том, что видишь и слышишь у меня не говоришь. Никому не говоришь, ни одной живой душе. И с вопросами ко мне не пристаёшь. Будешь жалиться и просить счастья – выгоню. Попытаешься в записях моих рыться – не просто выгоню, а ещё и так сделаю, что тебе не только счастья, а света видно не будет. Согласна?
Викки была согласна на всё. Даже суровые слова не испугали её. Во-первых, лучше такой выход, чем никакого. Во-вторых, по глупости не верилось Викки в то, что Сибил окажется толь сурова, если Викки разжалобит её, если понравится ей – может та и сдастся! И потом, может чего самой удастся подглядеть?..
Викки благодарила, не замечая собственных слёз, обещала всё исполнять и то, что Сибил будет ею довольна. Но та только рукой махнула – не верила.
Викки же была полна надежд…
Которые пали очень скоро.
Сибил не желала расспрашивать её и на фразы, брошенные как бы между делом, не реагировала. Нищета Викки, её жизни её не трогала. Сибил разрешила Викки есть сколько та хочет, дала ей одежду и показала где та может спать. К остальному осталась глуха.
Викки ждала хоть каких-то новых знаний, ведь Сибил сказала про ученицу, но первые дни прошли в привыкании к кухне и дому, а потом наступила тишина. Ловкая на хозяйство Викки справлялась легко и быстро, к тому же Сибил и правда была не требовательна. Даже когда Викки, не видевшая многих продуктов, приготовила что-то очень странное, испугавшись изобилия кладовой, Сибил съела это и поблагодарила. К кладовой, к слову, Викки привыкала дольше всего. Ей, видевшей не так много, казалось невероятным то, что можно открыть дверцу и увидеть нарезки, мясо и рыбу, сыры, овощи, фрукты, вина, сладости… она ничего этого не пробовала и каждый новый вкус смаковала, наслаждалась. Сибил не торопила. Она вообще как будто бы забыла о девушке и не делала ей замечаний, позволяя есть что хочется и когда.
– Продукты мне привозят из города в первый понедельник месяца, – сказала Сибил, – в этот раз закажу ещё я, а ты будешь смотреть. Дальше это будет твоя обязанность. О деньгах не беспокойся.
[font="Times New
