Roman", serif] На этом всё. Простой дом не требовал много уборки. Сибил не требовала много готовки, у Викки появилось время, а учёба не наступала. Робея, боясь спугнуть свою жизнь и шанс, она задала вопрос Сибил, когда, мол, начнётся обучение?
Та воззрилась на неё с удивлением:
– Милочка, оно уже началось. Или ты думала, что я варю с утра до вечера зелья, раскладываю карты и сушу мышей? Я же не ведьма. Строго говоря, кроме одного рецепта я толком других и не знаю. Да и проку нет – в городах и деревнях целители есть, они такие вещи лучше меня знают.
– Но что же мне делать? – Викки растерянно оглядела комнату. Простую, без роскоши, обставленную с удобством, но не с богатством.
Впервые за всю жизнь у неё появилось свободное время.
– Хочешь читай, хочешь цветы разводи. Я вот шить люблю, – Сибил даже не взглянула на неё, отвечая. Хотя улыбка тронула её лицо. Она помнила себя, такую же молодую и потерянную, ожидавшую обучения, а получившую не такие сложные обязанности и свободное время. Тогда ей казалось, что это издевательство. Но это было частью обучения. Умение жить собою.
Викки покорилась. Она пробовала шить, вязать… это не казалось ей развлечением или делом, это просто раздражало её и сидеть часами как Сибил она не могла. Читать девушка почти и не умела. Цветы хоть немного помогли, но не будешь же ими заниматься часами.
Словом, у Викки появилось много времени, чтобы начать подозревать, что Сибил над нею издевается.
Человеку нужно больше. Викки, готовая прежде на всё ради лучшей жизни, встретив жизнь сытую и свободную, злилась – всё это казалось ей теперь недостаточным. Она привыкла к кладовой и бесилась на свободное время. Ей хотелось узнать рецепт счастья, стать частью великого, или хотя бы быть допущенной к тайнам. Но даже когда она заводила разговор об этом, когда спрашивала откуда знает Сибил тот рецепт, Сибил обрывала:
– Не задавай вопросов.
Она не издевалась, нет. Она учила так, как учили её. Учили смирению и покорности, умению слышать саму себя, переступить через любопытство. Когда Сибил уже не ждала, её наставница открыла ей всё. Только самой Сибил это не принесло счастья.
***
Викки лежала без сна. Уже три месяца она была у Сибил и ничего не изменилось. Сытость перестала радовать, свободное время досаждало. Ей казалось, что станет легче, когда у Сибил появятся гости, может тогда она её позовёт, но часть гостей Сибил гнала, не давая Викки возможности услышать разговор, а творение счастья произвела лишь однажды.
Это Викки напугало. Сибил лежала белая как смерть, не могла ни есть, ни пить первые сутки, лежала в молчании и не отвечала на вопросы Викки. На вторые сутки стало легче, она смогла принять бульон, но встала только на десятый день.
– Вот так, деточка, счастье и достаётся, – сказала Сибил, – ты ведь думала, наверное, что это просто? Смешала травы, подула на костре, и всё? А оно из тебя жизнь берёт.
Викки не особенно поняла и не задумалась о словах Сибил. Ей пришло в голову простое объяснение, позволившее не думать о последствиях: наверняка всё дело в том, что Сибил уже стара.
– А меня научишь? – спросила Викки, осмелев.
– А оно тебе надо? – спросила Сибил, – кто счастье творить умеет, сам без него сидит.
Викки сова Сибил не задели. Она искренне считала, что Сибил её или испытывает, или просто не хочет допускать.
– Надо! – решилась Викки.
– Тогда может и научу, – кивнула Сибил.
Про себя она подумала о том, что девочка ещё не готова и не понимает, что такое счастье и не может принять на себя всю ответственность. Надо ещё подождать и посмотреть.
Викки же восприняла слова Сибил как обещание. Но прошёл месяц, и ничего не сдвинулось, оставшись прежним. Викки больше не заводила разговора, озлобившись на скрытность и лживость Сибил. Ей казалось, что счастье находится в её собственных руках и нужно только взять его.
Наверняка она где-то записала его! Держит в столе или ещё где. Сибил спит крепко, за всю ночь Викки не слышала ни разу её ворчания или метания по постели, стало быть, если попробовать пролезть… она всего лишь попробует поискать, потому что Сибил явно не хочет делиться счастьем и рецептом. Это ведь золото! Много золота!
И потом, она же немного. Она для себя!
Викки подходила к этой мысли не одну ночь, не один день и не один месяц. Она шла к ней долго, отгоняя сначала навязчивые тени, а теперь сдалась им. Не имея больше никакой силы лежать, Викки решилась. Убедив себя, что только попробует поискать рецепт, она поднялась – неслышной тенью встала с постели и скользнула к дверям.
В доме было тихо. Не скрипнула ни разу ни одна дверь, не выдала ни одна половица. И до самого кабинета Сибил, куда Викки заходила лишь для уборки и то – протирки стола и мытья окон да пола.
Брать свечу Викки опасалась. Она решила, что зажжёт её в кабинете Сибил, а пока ей путь покажет луна. В лунном свете удалось остаться незамеченной для Сибил, прокрасться мимо её комнаты, войти в кабинет и уже тогда зажечь свечу.
– Доброй ночи, – сказала Сибил спокойно.
От неожиданности Викки едва не выронила свечу. Она дёрнулась, охнула и сделалась совсем слабой и ничтожной, увидев в кресле кабинета Сибил, которая совершенно не походила на спящую.
– Я… мне послышался скрип, показалось, что кто-то ходит, – попыталась солгать Викки, но вышло плохо.
– Ты пришла искать рецепт, – сказала Сибил. Она не спрашивала, она знала ответ наверняка. – Ты и правда думаешь, что он у меня где-то записан? Тогда ты глупее меня!
Сибил не злилась. В её голосе было нечто более страшное – разочарование.
– Единственное, что ты найдёшь здесь, это книги учёта и ещё мой личный дневник. В первом тоска, во втором… во втором остережение. Но тебе ведь плевать, правда?
– Я не собиралась лезть в стол, я только хотела взглянуть… – Викки чувствовала, что происходит что-то совершенно неправильное и неисправимое, что шанс всей жизни уплывает из её рук.
– Взглянуть ты можешь только на хронику моих страданий, – Сибил поднялась из кресла. – Знаешь сколько лет я проработала здесь, готовя простые обеды и ища себе занятия, прежде, чем мне открыли тайну рецепта счастья? Девятнадцать лет. Это были тяжёлые годы. Годы, которые я потратила из своей молодости и из своей жизни. Я хотела делать людей счастливыми, потому что сама казалась себе несчастна и знаешь что случилось?
– Я не…
– Конечно же, «не», – передразнила Сибил. – Надо было позволить тебе добраться до дневника, но тогда ушла бы целая ночь, пока ты бы прочла всё. Знаешь, что уходит первым? Ощущение вкуса. Вот потому я могу есть абсолютно всё, даже то, что ты портишь. Мне безразличен вкус. Меня не восхищает еда, потому что вкус – это для счастливых. Потом пропадает обоняние. За девятнадцать лет до того, как черты стали покидать меня, я запомнила запахи и помнила их, но я их не ощущаю. Потому что это для счастливых. Потом пропадает сон. Затем – любые мечты. Ты уже не можешь ничего хотеть. Ты просто живёшь как живёшь. Ты даже не хочешь хотеть, понимаешь?
Сибил перевела дух, глядя на сжавшуюся жалкую Викки. Это был последний шанс на пощаду, последний шанс объяснить глупой девочке, что рецепт счастья, выстраданный веками, данный лишь тем, кто может заплатить и кто не может получить счастье иначе, не спасение.
Но Викки не могла понять. Она боялась за себя, за свою жизнь и слова Сибил были для неё также чужеродны, как и прежде.
– Не понимаешь, – с горечью сказала Сибил, – нет, дитя, ты не понимаешь. Ты не готова и не будешь готова никогда. Ты не понимаешь, что для чужого счастья надо отдать себя, а потому это стоит так дорого. Ты не знаешь, что счастье готовится из боли творца, из его ощущений и передаётся для недолговечного обмана! Не знаешь… но ты нетерпелива. Ты не была готова ждать, ты хотела получить всё сама, даже не зная цены. Ты думала справиться своими силами, и только бы оказалась обманутой.
– Я просто хочу жить как жена наместника! – выкрикнула Викки. – разве это плохо?! Я не хочу думать о том, чем кормить братьев и сестер, не хочу…
– Разве ты думала об этом в последние три месяца? – перебила Сибил, – ты ушла от родителей, братьев и сестер. Ты не вспомнила о них. Ты не просила для них подмоги и не навестила их. Тебе противна их нищета настолько, что ты легко выжгла их из своего сердца в надежде обрести ленивое счастье.
Слова Сибил были жестоки. Викки не думала о ситуации так, но обвинить Сибил во лжи не получилось. Всё так и было. Викки не хотела, не желала возвращаться назад. Мысли о прошлом легко покинули её, словно это и не имело никакого значения и не было у неё никакого прошлого.
– Только счастье ленивым не бывает, – сказала Сибил, – если ты не можешь достичь его, ты трудишься, чтобы обрести историю, достойную сострадания и золото, чтобы оплатить иллюзию. В противном случае, ты не получаешь ничего. А ты… нет, дитя, не быть тебе счастливой, ни по моему рецепту, ни по чьему-либо ещё!
Сибил покачала головой. Она и правда выглядела разочарованной. Одиночество отражалось ей привычной тоской и жизнь рядом Викки казалась бы спасением. Сибил даже начало казаться, что она и правда может передать рецепт счастья ей, но нет! Рано она возложила на неё такие большие надежды.
– Прости меня… – Викки рыдала. Некрасиво искажалось в рыдании её лицо. Отчаянием искажались черты.
Сибил смотрела на неё и ничего не чувствовала:
– Сострадание уходит следом. Потом уходит всякое желание смеяться. В конце концов, остаётся заточенная на знание оболочка, которая тлеет, когда удаётся передать знание. Я не прощу, Викки. Я не умею прощать. Потому что не умею злиться. Я умею только разочаровываться. И ещё я умею возвращать
