выделялась. И платье ей шили почти всякий раз новое, чтобы не посрамить диковинку!
Алана всё понимала, но молчала. Что ей было сказать? Что оскорбляет её положение трофея? Что не нравится ей быть артефактом в коллекции? Так она своей жизнью уже не распорядится, а полностью от Витольда зависит, теперь Алана понимает, что нельзя против всего идти, что ей неправильным кажется, поумнела.
А он не обижает, заботится, без ванный с морской водой Алана ещё ни разу не оставалась, а это не просто ведь! Во-первых, надо сначала всё натаскать, потом подогревать по очереди и вливать. Потом уже она опускается в воду, лежит, пока совсем не застынет, затем выбирается… а воду ещё вынести следует! И ванную от соли отмыть. Впрочем, её как не мой, а от соли давно уж налёт на всей ванной. Благо, покои Алане всецело принадлежат, не перед кем смущаться.
– Существую… – Алана смотрит на себя в зеркало по вечерам и понимает, что идти ей больше некуда, а для жизни цели вроде бы и нет. Устоять-устояла, а дальше куда? Среди сухопутных встала на ноги, дышать почти научилась, только горло всё саднит, но на этом что же? Конец? Что дальше-то будет? Хочется действовать и в то же время от действий Алана не видит смысла, всё уж потеряно, да не вернётся. Странная тоска невидимым плащом скутывает её всё сильнее…
Нет от прежнего дома вестей, а по веянью природы и ветра чего разгадаешь? Иногда Алана стоит на берегу, смотрит на воду, в море, как расходятся волны. Что там сейчас творится? Что делает Эва? Жива ли? Что Сигер? Что Бардо?
А потом раздражение находит от сухости нынешнего воздуха. Какое ей дело! Они лишил её дома да выкинули, а она что, стой и переживай за них? Да пусть все иссохнут! Пусть страданьем изойдут, она не дёрнется боле!
Она ведь дар сухопутному царству!
– А помощь твоя нам может быть и сгодилась бы, – этот разговор царь завёл совершенно неожиданно в один из осенних тоскливых вечеров, когда темнота наступила быстро, смяла долгий день как бумажное письмо, а всё же не дала покоя. – Если не знаешь куда деть себя.
– Как это «деть»? – Алана не обижается. Кажется, трофеям обида в целом не положена. Да и на слова обижаться, на сухопутных? Нет уж, она может и почти высохшее море, а всё же море! Себя в обиду не даст.
– Я за тобой наблюдаю, – объясняет царь. – ты на воду глядишь, да и изгнана сюда… а нам преподнесена как дар. Неладное у вас в море!
Алана молчит. Неладно ли – ему, сухопутному, какое дело? Хоть и Царь Морской узурпатором зовётся, а всё же море на нм! Сухопутным в море дороги нет!
– Ну не важно, – спохватывается Витольд, – только тоска в тебе. Ты читаешь, ты смотришь на воду и спишь.
– Ещё ем, – замечает Алана без всякой злобы. Злоба ей уже недоступна.
Это правда. Она ест. Только мало, ведь местная еда ей непривычна. В ней слишком мало соли и слишком много трав и кореньев для аромата. А какой аромат? Зачем аромат? У еды вкус надо знать, а священней всего в этом деле – соль!
– Это то, чего ты хочешь, царевна? – спрашивает Витольд и тон его на мгновение вздрагивает, точно сам царь волнуется. Но чего ему-то волноваться? Он же царь. Среди сухопутных! Нет, Алана, конечно, знает, что царей на земле сухой слишком много и то сходятся они друг с другом на поле брани, и бьются насмерть и казнят, бывает, друг друга. Но всё же – чего царю бояться?
– А чего мне хотеть? – осторожно спрашивает Алана. Она знает, что её жизнь ничего не значит. Она знает и то, что её нынешнее существование с трудом можно назвать жизнью, так, забывшая умереть, вот и всё, перехваченная на какую-то там долю жизни. А зачем? Для чего?
Почему-то Алане кажется, что у Витольда есть точный ответ, потому она ждёт его откровений, сама не лезет.
– ты хотела бы в море? – спрашивает царь. Он понимает, что играть и уклоняться не стоит. Алана не тот человек, с которым это возможно провернуть легко. Алана безразлична к тому, что сейчас будет. Он может лишить её жизни, а может помогать ей каждый день, а может вернуть её в море, чтобы получить своё.
– Мне нельзя, – отзывается Алана.
– Тебе нет. Кораблям можно, – отвечает Витольд. Он и правда об этом думал. Много думал. Да и как не думать, когда у тебя живёт дочь Морского Царя, как дар присланная морем, в залог дружбы? Кто лучше неё знает течения? Кто лучше неё сможет снарядить корабль? И потом, у отца Витольда, у Гвидона, все корабли в штормах побило, с тех пор Витольд свои корабли берёг, на воду не спускал почти, а Алана тут, под боком, как знак, как величие для его царства. Ведь торговля и морские пути решают всё! Ведь голым, безликим стоит его собственный остров! Нужны корабли… и Алана на них нужна. Всякий трофей приходит для чего-то.
Так ковёр-самолёт своё служил в дни войны, скатерть-самобранка от голода в неурожай спасла..полезная была старушка, жаль, пожгли! Но у всего есть цена, у всего есть мера и у всего есть применение, надо лишь найти его.
Алана знает море. Что ж, если она хочет жить на суше, ей придётся эти знания освежить, хотя Витольд и не хочет давить на неё. Заставлять, ему кажется, что он может с нею договориться добром. Ведь море! Она и сама вернётся в море!
– Это не то, – замечает Алана. – Это как пить вино через рукав платья.
– А твоя ванная по вечерам не то же разве? – Витольда веселит её сравнение и потому он ещё идёт на уговор.
Алана пожимает плечами. Так-то оно и так – всё едино! И соблазн весьма велик. Только как возвращаться на сушу, если чувствовала ты запах моря, если плыла по нему?
– Будешь плавать с кораблями, поможешь собрать самые совершенные, самые лучшие, научишь обходить течения! – Витольд восторжен. Он хорошо знает людей и неважно, что уговорить ему надо морского человека. Он мог бы угрожать, но зачем? Это грубо. Это жестоко! – Морской воздух, плеск воды под кормой…
Алана молчит. Она вспоминает море. То самое море, которое было с ней столько лет и казалось естественным, ведь она в нём родилась. Она поплыла в море, она приняла его воды в своё сердце, она приняла мудрость предков в свой разум – и стала частью моря.
Теперь эта часть сохла на суше, оставляя от Аланы лишь блистательную тень памяти моря!
– Это всё? – Алана не верит людям. Алана знает, что даже близким веры нет. Это знание пришлось купить дорогой ценой, ценой невозврата и превращения жизни в существование, но ведь купила же. Теперь только пользоваться.
Витольд усмехается. Он слишком много об этом думал, слишком давно и жадно думали об этом все правители сухопутных, которые имели выход на море, но боялись очень уж гневить Морского Царя у своих же берегов, опасались, боялись, делали вид, что лишь изучают и не забывали платить. А так всегда хотелось им власти! Всем им хотелось власти.
И в этом, оказывается, нет разницы между морскими людьми и сухопутными. И те, и другие искали лишь одного и не боялись использовать все подвернувшиеся на пути средства. Алана могла не признавать, могла спорить, но она стала таким средством и всё, что оставалось ей, взглянуть на царя и решить, будет ли она такой же властолюбивой и алчной, отчаянной и жестокой, и уже тогда ответить царю…
***
– Ты спятил, – Сигер взглянул на Бардо с брезгливостью, от которой не мог избавиться. Всё-таки полукровка это большой изъян для горделивого Морского Царя. – Или пьян!
– Нет, мой царь, – Бардо взял привычку кланяться ниже других, как бы каждый раз подчёркивая противоречивость своего происхождения. На взгляд Сигера это было лишним унижением, но Бардо как будто бы упивался этим и показывал, что ему унижаться не привыкать и вообще не доставляет никаких хлопот, лишь бы царь Морской был доволен! – Я не спятил, совсем не спятил.
– Моя сестра спуталась с болотниками? – переспросил Сигер. – Она ненавидит их, как любой морской житель!
– И это даёт ей шанс остаться незамеченной, – заметил Бардо и снова склонил голову. – Она знает, что ты, мой царь, не будешь искать подлянку среди тех, кого презираешь.
– Надеюсь, ты не надеешься перехитрить меня, – усмехнулся Сигер. – ты ничтожен. Ничтожнее болотника. Ты вовсе наполовину человек!
– Но ещё я морской житель, а также подданный твоего трона! – заметил Бардо с какой-то жестокой надменной тенью улыбки, – и потому сообщаю, что наша сестра совершает ошибку.
Нашу. Да… она была сестра им обоим, и этот факт нельзя было отнять никаким плеском моря. Даже если бы Сигер убил бы ставшего полезным Бардо-полукровку, он всё равно остался бы тенью, его братом! И Эва, должно быть, испытывает такое же отвращение к этому факту!
– Пошлите за моей сестрой, – велел Сигер без тени улыбки и мягкости. Если Бардо прав, не дай океан, то для Эвы всё кончится здесь и сейчас. Он казнит её. На этот раз казнит легко и просто, однозначно и без жалости. А потом и Бардо. Потому что принёс дурные вести. И потому что нужно очищать честь рода!
Бардо не проронил ни звука пока ждали стражу. Он словно бы сделался невидимкой, тенью, но Сигер знал – братец здесь, выжидает итога! Может быть хочет убедиться в том, что Эве конец.
Стража вбежала бледная, напуганная. Сигер вскочил. Они ещё не произнесли и слова, а он понял:
– Царевна Эва бежала. А с ней болотник-Варно, твой советник, царь!
Словно невидимая стена, стена воды, ледяной и колючей обрушилась на голову Сигера. Одними губами, не находя сил, он повелел:
– Догнать… немедля догнать! Любой ценой!
Любой ценой нужно было остановить мятеж.
(*)
[font="Times New
