Леонид купил билет за час до отправления. Не вставая с табуретки у билетной кассы, разорвал конверт с выходным пособием, отсчитал купюры. На вопрос «Куда?» брови кассирши поползли вверх. Он просто ткнул пальцем в первую строку на табло: «Москва — Владивосток». «Поезд 002, “Россия”. Плацкарт. Четыре тысячи восемьсот», — отчеканила она, глядя на него как на самоубийцу. Он кивнул.
Он не был самоубийцей. Он был архитектором, чей проект жилого комплекса «Весна» только что умер, не родившись. Умерла вместе с ним и пятилетняя связь с Аней, которая сказала: «Ты не летишь, Леонид, ты ползешь. А я хочу лететь». Он смотрел, как ее желтое платье мелькнуло за дверью лифта, и понял, что его жизнь — это чертеж, на котором стерли все опорные точки.
Поезд был его капсулой в небытие. Он закинул рюкзак на третью полку, лег лицом к стенке и закрыл глаза, отказываясь от мира. Мир, однако, не отказался от него. Плацкарт жил своей кипучей, шумной, пахнущей едой жизнью. Скрипели полки, звякали ложки о кружки, смеялись дети. Леонид пытался раствориться в ритме колес, но они выстукивали лишь одно: «по-тер-пел-про-вал-по-тер-пел-про-вал».
«Вы не будете кушать?»
Он приоткрыл глаза. Напротив, на нижней полке, сидела женщина. Лет пятидесяти, короткие седые волосы, внимательный, спокойный взгляд. Перед ней на столике стояла походная кружка и лежала книга — старый потрепанный томик Гумилева.
«Нет, спасибо», — пробормотал он.
«Напрасно. Дорога долгая. Энергия нужна», — она отломила кусок домашней лепешки и протянула. Отказаться было невежливо. Лепешка оказалась с тыквой и медом, невероятно вкусной.
«Я Анфиса», — представилась женщина.
«Леонид».
«В отпуск, Леонид?»
«В никуда», — честно ответил он.
Анфиса не удивилась. Кивнула, как будто «никуда» было самым обычным пунктом назначения. «Я тоже, в общем-то, в никуда. Но с одной остановкой. Мне нужно развеять прах».
Он поперхнулся крошками. Анфиса улыбнулась его изумлению.
«Отца моего. Он был моряком. Завещал: не хоронить в земле, а отдать ветру над Японским морем, у мыса Бринера. Там он в юности впервые влюбился. В девушку из Находки и, кажется, в само море одновременно».
«И вы… едете через всю страну? Одна? С… этим?»
«С ним», — она аккуратно потрогала скромную деревянную шкатулку на полке. «Ему всегда нравились длинные маршруты. Говорил, что смысл — в пути, а не в точке. Ну вот, исполняю его последний маршрут».
Ночь опустилась за окно, превращая пейзаж в черное зеркало, где отражалось лишь их купе. Леонид не мог заснуть. Анфиса читала, при свете индивидуальной лампы. Он следил за тенями на ее лице.
«А что вы делаете?» — спросил он наконец.
«Сейчас? Читаю».
«Нет… в жизни.»
«Реставрирую иконы. В маленьком монастыре под Суздалем».
Леонид представил тишину, кисти, золотой фон. Полную противоположность его миру бетонных коробок, гонораров и тендеров.
«Вы счастливы?» — вырвалось у него.
Анфиса отложила книгу.
«Счастье — громкое слово. Я в мире. С миром. Бывало и иначе. Муж ушел, когда я заболела, дочь живет в Канаде. Я осталась одна с больной спиной и ремеслом. И знаете, что меня спасло? Не вера даже. А понимание, что я — лишь инструмент. Как эта кисть. Моя задача — осторожно, слой за слоем, очистить образ от копоти времени. Не нарисовать свое, а открыть то, что уже есть. В этом есть смирение. И огромная свобода».
Он молчал. Он всегда хотел нарисовать свое. Оставить след. «Весну», которую будут показывать в журналах. А Анфиса очищала чужую славу, возвращала свет тому, что было до нее.
«Вы бежите от чего-то, Леонид?» — спросила она мягко.
«От себя. От того, кто ничего не добился».
«Удивительно, — сказала она, глядя в черное окно. — Мы с отцом сейчас едем параллельно. Вы — от себя. Я — чтобы выполнить чужую волю. И оба мы в «никуда». Может, это и есть настоящее путешествие? Без карты».
На вторые сутки он начал смотреть в окно. Не просто видеть мелькающие деревья, а видеть. Золотую осень тайги, стаи птиц на проводах, крошечные станции с кружевными домиками. Анфиса показывала ему то, что знала: «Вон, смотри, Ерофей Павлович. Здесь когда-то тракт был». Она делилась едой, рассказывала истории об отце-романтике, который после моря водил грузовики по этим дорогам и писал ей скудные, но яркие письма: «Доченька, сегодня видел, как рождается туман над Амуром. Как дыхание земли».
Леонид рассказывал в ответ. О «Весне», которая должна была быть не просто домом, а местом, где свет падает под особым углом, а дворы — это не про парковки, а про общение. Он говорил о своем страхе стать конвейерным рисовальщиком «квадраметров». Говорил об Ане, которая хотела яркой жизни, а он предлагал ей чертежи и ипотеку.
«Вы знаете, что самое сложное в реставрации?» — перебила его как-то Анфиса. — «Не навредить. Не добавить своего поверх оригинала. Ваша «Весна»… Может, она не умерла. Может, ее просто нужно… очистить от всего наносного? От тщеславия, от желания поразить? Оставить только суть — тот самый свет и дворы для людей?»
Под утро третьего дня поезд подошел к Владивостоку. Они стояли на перроне под пронизывающим ветром. Анфиса несла шкатулку в простой холщовой сумке.
«Поедете со мной? До мыса?» — спросила она.
Он кивнул.
Они ехали на попутной машине, потом шли пешком по тропе. Мыс Бринера встретил их бешеной ветреностью и свинцово-серым, необъятным морем. Анфиса достала шкатулку, открыла ее. Внутри, в полиэтиленовом пакете, был серый пепел, смешанный с мелкими осколками кости.
«Прощай, папа», — тихо сказала она и, развязав пакет, взметнула его рукой вверх.
Ветер подхватил прах и мгновенно растрепал, унес над волнами, растворил в воздухе и воде. Ничего не осталось. Только море, только ветер, только они двое на краю земли.
Леонид вдруг почувствовал странное опустошение. Не горькое, а светлое. Как будто и его что-то развеяли вместе с этим пеплом. Его неудачи, его «Весна», его Аня в желтом платье — все это стало легким, как пепел, и унеслось прочь.
«Что теперь?» — спросил он, когда они пошли назад.
«А теперь — жить. Маршрут выполнен. Точка поставлена. Можно возвращаться. Или не возвращаться. Выбирать новое направление».
На обратном пути в город он молчал. В аэропорту, куда она летела в Москву, а он — неизвестно куда, они обменялись номерами.
«Леонид, — сказала она на прощание, уже проходя к рамке. — Архитектор — он тоже реставратор. Он не строит на пустом месте. Он открывает место для жизни. Очистите его от своего страха. И постройте свой дом. Не для журналов. Для людей. И для себя».
Его рейс был через три часа. Он сидел в зале ожидания, купил блокнот и карандаш. На чистой странице он нарисовал не небоскреб. Он нарисовал окно. А в окне — море. Потом дорисовал стол у этого окна. И чашку. Потом — дверь. Это был эскиз его собственного, еще не существующего дома. Маленького. Человеческого.
Он не знал, где он будет. Но он знал, что поедет не в никуда. Он поедет искать место для этого окна. Поезд его жизни, сбившийся было с пути, тихо щелкнул на стрелке и покатился по новым, еще не нарисованным рельсам. Впервые за долгое время Леонид чувствовал не страх пустоты, а тихое, щемящее нетерпение дороги.
