По случаю приезда важного гостя из столицы в небольшой избушке на окраине деревни собрался простой народ. На кухне что-то дымило и шкварчало. Посреди горницы стоял стол. Пахло запечённым гусем и блинами.
— Гость-то наш, небось, уже на вокзале в Берёзовке? — сказала хозяйка дома Татьяна Петровна и поставила большое блюдо с нарезанной колбасой в центр стола.
— Может, и на вокзале, — сказал хозяин дома Валентин Михалыч и поправил новенький галстук, который надел по случаю приезда. — А может, уже на подъезде к деревне. Кто ж его знает. Связи-то толком нет.
— Бабушка, а колбаски можно? — к столу подбежал белокурый мальчишка и протянул руку к большому блюду.
— Нет, не трожь, — сказала Татьяна Петровна.
— Правильно бабушка говорит, — вмешался в разговор Валентин Михалыч. — Ты всю колбасу вытаскаешь, а потом гостя нечем будет встречать. Скажет: «голытьба деревенская». Так что брысь отсюда!
Мальчик виновато опустил глаза и поплёлся в кухню.
— А брат-то твой в столице кем работает? — обратился к Валентину Михалычу сухощавый мужчина с большим носом. — Небось, бизнесмен какой или учёный?
Мужчину этого звали Пётр Петрович. Трудился он лесником в местном лесхозе. Была у него одна особенность: если где-то в деревне намечалось застолье, то каким-то чудесным образом он всегда оказывался среди гостей.
— Может, и бизнесмен, — приосанившись, ответил Валентин Михалыч. — Может, и учёный. Тебе-то, Петрович, зачем знать?
— Да я же просто спросил, — смутился лесник.
— Да не бизнесмен он, — засмеялась хозяйка Татьяна Петровна. — И уж точно не учёный. Раньше он работал главврачом в какой-то столичной больнице, а сейчас даже и не знаю где.
— Главный врач? — Петрович округлил глаза, а его брови поползли под самые волосы. — Значит, брат твой — человек уважаемый, коли целой больницей руководил.
К столу вновь подбежал белокурый мальчишка. Он ловко стянул с блюда несколько кусочков колбасы и рванул на кухню.
— Тебе что дедушка сказал?! — хотела было рявкнуть хозяйка, но голос её сам собой смягчился. Она посмотрела на часы и бессильно махнула рукой.
— Да ладно тебе, Татьяна, — вмешалась в разговор пышная, розовощёкая гостья. — Ребёнок же.
Гостья эта сидела рядом с запечённым гусем, а звали её Люда. Она работала продавцом в местном сельпо, и каждый житель деревни был вписан в её долговую тетрадь.
— А ты, Людка, не лезь, — возмутилась хозяйка Татьяна Петровна. — Своих вон воспитывай.
Разговор за столом не смолкал — голоса Петровича и Люды заполняли собой всё пространство. Валентин Михалыч то и дело поглядывал на часы. Воздух в избушке был тёплым и сытым.
— Он, поди, водку-то не пьёт? — заговорил Пётр Петрович, вытирая большой красный нос клетчатым платком. — К коньякам дорогим приучен?
— Пьёт... не пьёт... — заворчал хозяин. — Мы люди простые. Коньяков не держим.
— А у нас в магазине есть, — вмешалась в разговор Люда. — «Три звезды», хороший.
— Да хоть пять! — Валентин Михалыч поправил пышные усы. — Мы к водке приучены. Нам ваши клопы не нужны.
В комнату вошла хозяйка с парящим чугунком.
— Картошечка? — поинтересовался Валентин Михалыч. — Давай, Таня, ставь её сюда. Поближе к блюду с колбасой.
— Надо его с музыкой встретить, — Пётр Петрович невзначай ухватил с большого блюда кусочек колбасы. — У тебя, Михалыч, помнится, гармонь была?
Хозяйка пристально посмотрела на гостя, который жевал только что добытый кусочек, но ничего не сказала.
— Можно и с музыкой. Всё же десять лет его не видел. Как поругались с ним, так наши пути и разошлись.
— А вот возьмёт ваш гость и не приедет, — вмешалась в разговор продавщица Люда. — Весь день ждём, а его всё нет.
— Приедет, — Валентин Михалыч поправил тугой галстук. — Брат держит слово. Он человек серьёзный.
— А давай по маленькой? — предложил лесник Пётр Петрович. — Пока Татьяна на кухне. Чтобы ждать было веселее.
После сказанных слов нос лесника сделался багрово-красным, а глаза заблестели.
— Это можно, — Валентин Михалыч улыбнулся. — По маленькой никогда не повредит.
— Я всё слышу! — донёсся голос из кухни. — Чего это вы там удумали?
Несмотря на слова хозяйки, мужчины выпили. Пётр Петрович вновь взял кусочек колбасы, и блюдо заметно опустело.
— Как приедет гость, ты ему, Валентин Михалыч, намекни, что я женщина свободная, — захихикала Люда.
— Так, глядишь, в столицу меня заберёт. Буду там просекко пить и ходить в театр.
— Да на кой ты ему сдалась? — вклинился в диалог лесник Пётр Петрович. — Там, в столице, поинтереснее есть.
— Ну ты и хам, — возмутилась Люда. — Ещё раз попросишь «под запись» — не дам.
— А я и сам не возьму!
Долго ещё соседи перемывали кости столичному визитёру. А между тем время шло, еда остывала, и тема для разговора была на исходе.
На деревню опустился вечер. Валентин Михалыч молча вышел на крыльцо и дошёл до ворот. Темнота стояла глухая, только на другом конце лениво лаяли собаки. Дорога из леса была пуста — ни огней, ни звука мотора. Он постоял пару минут, глядя в пустоту, поправил тугой галстук и, тяжело вздохнув, вернулся в избу.
— Пойду я, пожалуй, — лесник Пётр Петрович встал из-за стола, когда хозяин вернулся. — Завтра в деляну утром. Да и чего ждать у моря погоды?
— Ну, как знаешь, — буркнул Валентин Михалыч, не поднимая глаз. — Если в деляну утром, то тогда, конечно.
Слова его будто застряли в густых усах. Говорил он медленно, устало. Лесник, пошатываясь, подошёл к Валентину Михалычу, положил ему руку на плечо и сказал:
— А ты не серчай, Михалыч... Не серчай...
— Пожалуй, и я пойду, — сказала продавщица Люда. — В гостях хорошо, а дома ещё лучше.
— Я сейчас вам с собой гуся запечённого положу, — засуетилась хозяйка Татьяна Петровна. — Да блинов.
— Ну вот... — мальчишка шмыгнул носом и надулся. — Значит, подарков не будет...
— Чего тебе здесь надо? — нахмурившись, заворчала Татьяна Петровна. — Марш в кровать!
Постепенно гости разошлись. Шум стих. В опустевшей избе витал сладковато-кислый запах недавнего застолья. Хозяин сидел за столом в полумраке комнаты, а Татьяна Петровна мыла посуду на кухне. На большом белом блюде лежал последний кусочек колбасы. В комнате стояла такая тишина, что отчётливо слышалось тиканье настенных часов. Ослабив ненавистный галстук, Валентин Михалыч взял со стола скомканную салфетку и крепко сжал её в кулаке.
— Ну и хрен с тобой... братец...
Посмотрев на часы, он вилкой поддел последний кусочек колбасы и отправил его в рот. Разжевал — и лицо исказилось.
— Совсем заветрилась, зараза. Тьфу ты!
