Эпизод 3
Мёртвое место
Как въехали четверо путников в Дормаль, село, где Аманда живёт, началась для них череда новых странностей. На смену любопытству, страху либо благоговению, которые до сей поры доводилось им наблюдать в людях встречных, явились ненависть и злоба. Так, в самом начале села, выйдя на дорогу, сверлила их взглядом недобрым женщина смуглолицая, роста небольшого, с телосложением чуть не скелета, кожей обтянутого. Некоторое время шла за ними, выкрикивая:
- Это тебе за болезни, что на нас навлекла! Это тебе за то, что сына развращала! Моего сына… ты развращала! А остальные прочь! Прочь идите! Не похожи-то они на спасателей твоих! Знали бы, что нечистой силе дорогу в село наше откроешь, давно бы тебя, ведьму окаянную, на кострище изжарили! Но ничего…
Однако, стоило лишь взглянуть Крэгволоту в глаза ей, как сразу притихла она и остановилась. Смерч, в небе вращающийся, из туч грозовых исходящий, и то меньше на неё подействовал; возможно, потому, что не только злой силой ей представился, но заодно и пособником чувств её.
Когда уже отдалились путники, во весь голос вдогонку им закричала:
- Женоликий, старик и злодей не помогут тебе!
Обернулась на крики Аманда; ухмылку торжествующую на лице встречницы увидев, подумала о том, что никогда ещё женщина эта не чувствовала себя такой счастливой, как сейчас, в момент торжества над тою, в ком соперницу свою видит. Пусть бы и так, пусть бы тем и закончилась встреча с нею, как и с призраками прошлого мимолётными. Да ведь на беду смерч поблизости кружил…
Должно быть, не выдержало тело исхудалое всплеска эмоций: руку к груди прижав, на колени встречница опустилась, после чего в колею рухнула, лужу расплескав, и там уж застыла. Наблюдавший за происходящим сын её в ужасе к ней бросился. Подобный ужас и Аманду охватил: хоть и смутно, но всё ж помнила она женщину смуглолицую и сына её, хоть и смутно, но догадывалась о том, что произнесённые ею слова означали.
Впрочем, долго думать о случившемся не пришлось: другая сельчанка голосом зычным внимание на себя обратила. Была она точной противоположностью первой: роста высокого, большой полноты, осанистая, с лицом властным, но не суровым, впрочем, а ребячливым скорее, не улыбчивым, но усмешкою горделивой временами расцветающим. И уже по сему видно было, что баба она хоть и грозная, но гульбу да забавы любит, ради которых свою свободу ценит и чужую допустить может. Ухватившись обеими руками за частокол, провожала женщина путников взглядом хмельным. И говорила громогласно без натуги. Слова её к Аманде относились:
- Эка ведь ненаглядница едет! Издалека, почитай! А грехи-то твои тучею за тобой волочатся, так что все видят, прелесть моя, сколько их накопилося! Склонила б, што ль, голову перед соседями своими! Эка ведь гордыня-то в тебе! Покровителей неужто себе нашла… нашла, да не тех! Едь, поки едется, живи, поки живется, но как подстережёт беда, гляди, не пропади! Моё имя произнеси – тем токмо и спасёшься! Не запамятуй, девонька! А как поймёшь, что мною спаслась, благодарствие принести не забудь! О благодарствии опосля поговорим. Ждать тебя оченно буду!
Сказав, женщина в ухмылке расплылась, собою довольная. Аманда сразу её вспомнила, и то, что Ираидою её звать.
А дальше… вдоль дороги сельчане стояли – с физиономиями хмурыми, недоверчивыми, ежели не откровенно злыми. Кто кол в руке сжимал, кто – топор, кто – вилы. Взгляды то на путников устремлялись, то на тучу, ближе к земле, нежели к небу тянущуюся, то за смерчем тонким, по селу рыскающем, наблюдали. Не иначе сплотились они, чтобы силе нечистой отпор дать, не позволить путникам через село проехать. Но как телега к ним приблизилась и увидали они в ней мужика трёх аршин росту, с лицом суровым, скуластым, руками длинными и могучими, так уверенности в них и поубавилось. Крэгволот же вблизи них не шевельнулся даже, - крутя соломинку в зубах, лишь провёл по ним взглядом с прищуром. И запряженная лошадью буланою телега, как ни в чём не бывало, мимо люда возбуждённого проколесила.
В конце села остановилась. Аманда с неё сошла и к дому своему, на отшибе у леса расположенному, направилась. Все трое молча вслед Аманде поглядели – так с нею и простились. Недолго думая, тронул старик Джо лошадь, и повела их дальше дорога, ставшая вновь безлюдною. Но – вот так неожиданность! – и треть версты не проехали они…
- Погодь! – Крэгволот скомандовал и с телеги тотчас спрыгнул. Ничего больше не сказав, обратно пошёл. Тогда как Джо и Анисиона оторопь охватила: впервые-то за весь путь услыхали путники слово друг от друга. Понятное дело: без Крэгволота, голосом своим некий смысл их путешествию придавшего, не двинулись они – ждать возвращения его стали. Аккурат лошадь накормить и напоить час подошёл.
Между тем Аманда во двор свой вошла. Вспомнила, что не должно быть пустынно в нём. На счастье, так и оказалось. Встречали её друзья: кот и пёс.
- Дружок! - озарило Аманду. – А тебя… как же тебя… забыла. Но вспомню!
Обрадовалась она им, чувство радости за диво принимая и пробудившийся голос свой со стороны слыша. Однако же заметила и то, что не так что-то с животными: голодными и заброшенными они выглядят. Тут же мысль о матери кольнула её: неужто больная она лежит, раз не кормит их?! И поспешила Аманда в дом. В одну комнату заглянула: никого, - только странно, что вещи повсюду разбросаны; в другой – на столе записку нашла, в которой написано было: «Беги, дочка, из дому. Немедля. Из села беги! Мёртвое это место, а тебе жить ещё и жить. Счастливою я тебя видела, и для меня самое главное в том. Обо мне сильно не печалься. Из жизни уйду я легко, без горечи, о тебе помня. Люблю тебя, дочка!»
Вмиг растревожилось сердце, долгое время пустовавшее, а ныне чувства и мысли вспоминающее, вмиг обременилось. И как-то сразу в доме света убыло и пол проваливаться стал. Было уже нечто подобное с ней прежде, - здесь же, в доме, - что-то ужасное случилось тогда, и сейчас неминуемо ужас повторится… Нет, не могла она, прочтя записку, бежать тотчас же: ноги едва её держали. Ища опоры, шаги громкие она услыхала и, словно в бреду, лица страшные перед собой увидела. Нависло одно из них над ней и говорит, смрадным дыханием обдавая:
- Ну, вот ты и дома, девонька, не так ли? Долго, поди, добиралася, а тут неожиданность така… Читай вслух, что мамка накропала! Читай, не то сейчас же ад перед тобою разверзнется, который ты нам уготовила… читай.
Понимая, что Аманде не до того, чтобы читать, другой мужик – большой, длинноусый – вклинился: ручищами голыми, волосатыми за плечи её взял.
- Да не торопись, - говорит, - успокойся сперва. Мамка твоя стара была, ждала тебя, ждала – не дождалася. Вот, перед уходом записочку тебе эту составила. Какую весточку от крови родной ты получила? Скажи нам. Ничего от тебя не хотим, кроме как знать это...
Взяла тогда Аманда записку матери и кое-как вслух её прочла. Бандиты от услышанного ощетинились:
- Не ври нам, девка!
- Не врёт она: ни в том состоянии, чтобы врать. Это ведьма старая нас обманула, другое в записке написала, смекнув, что ни один из нас прочесть не сможет! А знаешь, детка, что там должно было быть? Сожалела бесконечно мамка твоя… сожалела, что всё так получилося, что к здравому смыслу не прислушалася ты, когда от решения твоего зависели судьбы наши, отчего друзья твои Вингола, предводителя нашего мудрого и убили! И за то в ответе не только ты, но и она уж, благодаря тебе, оказалася! Благодаря тебе – помни это. Ты, красавица, мамку свою убила!
- Неужто надеялась, что не аукнется тебе содеянное?!
- Думала, глупенькая, что помститься не придём?.. Ещё как помстимся… - третий бандит, роста малого, с лицом чуть не целиком бородою заросшим, вперед выступил и, точно змей, перед Амандой, которая на полголовы выше его была, завился, зашипел и нож к её горлу приставил.
- Не так быстро, куначок. Помнишь ту добрую женщину на селе? Помнишь слова её? Так вот, позабавиться ещё можем, ещё как позабавиться! – тот, кто больше всех говорил, длинноусый то бишь, сказал ему.
- Как же… - продолжал шипеть куначок этот и извиваться, - пусть тогда условие выполнит, имя бабёнки той назовёт.
- Назови имя, детка, и ещё поживёшь… а, может – кто ж его знает, как карта ляжет, - и вовсе не умрёшь, хе-хе.
- Но не обещаем, так что не надейся больно…
Молчала Аманда. Чуть подождав, низкорослый за горло резко её схватил и нож для удара занёс.
- Скажи, кого более всего на свете ты желаешь… пропой чудесным голоском своим имя её, и пока что жить будешь…
- Ну же…
«Ираида» - рвалось наружу из Аманды.
- Ираида! – собственный возглас отчаяния услыхала она.
- Вот, - расплылись в ухмылке все трое.
- Вот и славно, - потрепал большой усатый бандит её за щёку, - умница.
- Ох и позабавимся нынче! Знаешь, Булдой, в пьянстве без забавы токмо горечь одна, душу разъедающая, - тот сказал, которого первым Аманда увидела.
- Эт точно, - произнёс в ответ ему Булдой.
И на том разговоры закончились, - возможно, впрочем, что и прежде времени…
При внезапном появлении в комнате пятого человека, которому из-за роста своего поднырнуть пришлось под свод арки входной, бородача, первым на пути у него оказавшегося, как всё равно смело, - и исчезновение его из виду грохотом падающей в соседней комнате мебели да звоном бьющегося стекла озвучилось. Тот, кто забаву предвкушал, неожиданно вкус собственной крови вкусил от зубов выбитых; с выражением боли попятился от удара назад и на ногах не удержался, - падая, головой в косяк дверной звучно вошёл. А третий,
