Педиатры. Мамука. «Свадьба в Мали... Белозёрихе»

§2. «Педиатры»


На втором курсе (в ту самую смену, когда я наконец познал женское нутро) меня поселили в домик с тремя будущими педиатрами-четверокурсниками.
Ребята на 4-ом курсе становятся матёрыми студентами, знающими все входы и выходы, умеющими «на раз» сдать экзамен на положительную оценку, не прибегая для этого к глубокому изучению содержания многотомных учебников.

Приведу пример.
Пока идёт цикл занятий, ушлые студенты успевают познакомиться с лаборанткой, коими обычно являются бывшие абитуриентки, завалившие тот или иной предмет на вступительных экзаменах или не прошедшие по конкурсу (не добравшие баллов).
Лаборантками они устраивались на какую-нибудь кафедру в надежде, что работа в институте принесёт им необходимые для последующего поступления знакомства.
И очередные приёмные экзамены уже на следующий год она будет сдавать, как «своя».
Как работница кафедры института, ставшего родным.
От простой лаборантки на экзаменах (как от шестёрки, что бьёт туза) зависело многое.
В частности, именно она раскладывала билеты в одном ей известном порядке на экзаменационном столе тыльной непрозрачной стороной вверх.

Знание расположение билета («четвёртый ряд пятый слева») с определённым номером давало возможность не готовиться к экзаменам по данному предмету, ночами зазубривая ответы на все в них поставленные вопросы: стоило только выучить единственный билет, местонахождение которого тебе указывала сообщница-лаборантка.
На старших курсах мы эффективно использовали данный приём, позволяющий без труда получить хорошую отметку и тем самым  сэкономить силы для сдачи следующего экзамена.

Итак, возвращаюсь к вышеупомянутым педиатрам.
Ребята жили по установленным ими ранее правилам, позволявшим не слишком затратно продлять приятное пребывание в лагере.
С собой они привезли специальный, на первый взгляд, ничем не отличающийся от прочих альбом.
Что-то типа альбома для фотографий.
Или большой книги в шикарном подарочном исполнении.

На самом деле это была покрытая слоем замши фляга, декором своим прекрасно имитирующая фотоальбом или большую книгу, напоминающую энциклопедический словарь.
Словарь, кстати, у них тоже был.
Раритетный.
Брокгауза и Эфрона.
Редкость чудовищная!
Выпуска начала двадцатого века!
Словарь реальный они листали вечерами для развлечения, «начитавшись» поддельного.

Изюминка словаря Брокгауза и Эфрона состояла в том, что он не соблюдал принципа абсолютного запрета ненормативной лексики.
Он был по-настоящему полным словарём великого и могучего русского языка!
Матерные слова и их толкования в этом словаре считались неотъемлемой составной частью русского языка, свойственной ему и характеризующей его.
Нравственные нормативы употребления тех или иных «сомнительных» слов этим словарём начисто отметались!

Поэтому педиатры прикалывались над каждым входящим в их домик посетителем вопросами примерно такого содержания: «А хочешь знать, что означает термин «Блядь»?
И тут же, открыв нужную страницу, зачитывали толкование матерного «термина».
Брокгауз и Эфрон хороши тем, что узорная вязь словесного толкования воспринималась легко, запоминалась слёту, как стихи!

Я, например, на всю жизнь запомнил толкование слова «Сплетня».
«Сплетня это распространение заведомо ложных сведений о ком-либо или о чём-либо».
Ну, разве не стихотворение?

Теперь о фляге.
Фляга эта на день приезда содержала в себе прекрасное крымское вино, которое мы, естественно, быстро выпили.  
В последующие дни после обеда она восполнялась содержимым бутылок плодово-ягодного вина, закупаемого в продмаге соседней с лагерем деревушки.

С фальшивой книгой под мышкой разудалая компания направлялась на озеро, где мы купались и катались на лодках.
Насобирав по пути к озеру вкусных душистых яблок, педиатры усаживались в лодку и, отплыв на безопасное расстояние (чтобы не быть увиденными) снимали трусы и загорали в таком нудистском виде, подставив волосатые задницы палящему солнцу.
Попутно они периодически прикладывались к кладезю мудрости — фляге-«Энциклопедии», закусывая хрустящими плодами бывшего совхозного сада.
Иногда брали с собой удочки.

Что удивительно, к женскому полу холостяки, как в фильме «Три плюс два» поначалу были совершенно равнодушны.
В пример героям фильма отпускали на всё время лагерной смены бороды.

В первый же день совместного с ними проживания они меня удивили.
Тем, что, едва устроившись, бросив вещички на свои кровати, тут же принялись копать глубокую яму (2Х2) прямо за домиком.
Выкопанную яму прикрыли толстым картоном.  
Сверху картон был засыпан небольшим слоем земли и художественно забросан ветками деревьев.
Место для ямы выбиралось самое безопасное, чтобы не дай бог, в неё ненароком не ввалился какой-нибудь зазевавшийся житель спортгородка.

Всякий день по очереди назначался дежурный.
Но не для того, чтобы наводить порядок и чистоту в домике!
Обязанности дежурного имели своеобразную специфику: он после обеда, получив положенную сумму, шёл в деревню отовариться.
Главное: уложиться в два часа тихого часа (с 14.00 до 16.00).
Набор покупки обычно ограничивался парой пачек сигарет (по 35 коп. каждая), несколькими бутылками гнилухи-плодовухи (по невыносимому тошнотворному запаху нами сделано предположение, что вино изготовлено из гнилья) по 0,9 руб. за 0,5 л. бут. и минимальной закуской в виде банки кильки в томате и тому подобным.

Да, чуть не забыл сказать о существенном моменте: все деньги, которые мы привезли с собой в лагерь, без соотношения, без уравниловки, в безусловном порядке сдавались в «общий котёл».
Потом собранные деньги делились на равные части по количеству дней проживания в лагере.
Лагерная смена составляла ровно 14 дней, включая «половинчатые» дни приезда и отъезда.

Денег всё равно, как и у всех студентов застойного периода, не могло хватить по определению.
Примерно к середине смены ребята успевали познакомиться и подружиться с женскими половинками, которые от доброты душевной спонсировали мучимых похмельем кавалеров.
Через несколько дней деньги и у них кончались, растворяясь в совместных пирушках за два-три дня до конца смены.
И вот тут...
На помощь страждущим приходила та самая умница-яма.

Дело в том, что после опорожнения бутылок (после тихого часа и перед танцами) стеклопосуда перекочёвывала в эту самую яму.
И в последние дни, самые важные для физической реализации знакомств с избранницами (денежный запас был, как назло, уже  окончательно исчерпан), несгибаемый дежурный настырно продолжал свои путешествия длиной два километра до деревни, нагруженный дребезжащим огромным рюкзаком.
Посуда обменивалась на вожделенные бутылки с вонючим вином из подгнивших отходов плодового консервного производства советского времени.

…Перед танцами, где-то в восемь-полдевятого вечера, мы рассаживались вокруг холостяцкого стола и, зажимая носы, насильно вливали в себя поганое пойло для получения долгожданного балдежа.
С первыми аккордами музыки мы немедленно отправлялись на танцы…

Чуть не забыл сказать о тосте, который сопровождал каждую кружку вина перед танцами или каждый стакан компота в столовой.
«За Квинов!» — дружно рычали мы и, содвинув посуду для звонкого чоканья, опрокидывали алкогольную либо безалкогольную жидкость (в зависимости от обстоятельств и времени суток) в свои распахнутые жаждущие рты.

«Квины» это британская группа «Qween”, очень популярная в те годы.

Был у нас с «педиатрами» и свой девиз «Мы, слесаря-сантехники, — завсегда пьяные!..».
На очередной утренней линейке, на которой руководство осуществляло «разбор полётов» (подводило печальные итоги прошедшего дня с перечислением имен провинившихся в совершении неблаговидных проступков), были оглашены имена и моих соседей по койкам.
Таковых в физическом наличии не оказалось: они, проспав зарядку и завтрак, замертво дрыхли — отсыпались после вчерашнего.

Перекличка неожиданно обнаружила отсутствие трёх друзей-«педиатров».
На вопрос физрука, где они, я к месту под общий хохот легкомысленно ляпнул: «А оне — слесаря-сантехники! Оне не можут приттить! Потому как завсегда пьяные!».
Узнав о моей ехидной реплике, сожители здорово обиделись.

Обстановку в домике, состоящим из одной комнаты (и небольшого коридорчика с выходом), помимо четырёх кроватей по периметру и стола в центре, окружённого четырьмя табуретками, довершала одиноко висящая на чёрном шнурке электропровода лампочка накаливания.
Ребята в первый же день соорудили для неё из алюминиевой проволоки люстру в виде каркаса мужского зада, на который напялили чёрные «семейные» трусы.
Свет из двух раструбов штанин трусов двумя лучами бил в центр единственного стола.

Помимо пустых бутылок, перекочёвывающих в яму, также с первого дня все окурки аккуратно складывались в общий большой алюминиевый таз.
Поначалу меня несколько покоробило это установление.
В последние три дня тотального безденежья я сразу понял, к чему это.
Окурки расшелушивались, и предварительно просушенный табак из них, как и сильно экономившая наш нищий бюджет махорка, засыпался в скрученные из газеты «козьи ножки».

В последний вечер дня закрытия лагерной смены обросшие, с двухнедельной щетиной, мы глушили разбавленный одеколон, приобретавший от смеси с водой молочный цвет.
Иногда в кружку кто-нибудь из присутствующих бросал подозрительную безымянную таблетку.
Затем мы дымили «козьими ножками» над голым пустым столом под абажуром из семейных мужских трусов.
Мои «Педиатры»  — вечные балагуры, шутники и «приколисты» —  не давали ни одному дню пройти без какого-нибудь прикольного номера с их участием.
Главное правило, которое безукоризненно ими соблюдалось, это не переборщить и не доводить дело до драки.
…Иначе сами знаете, что.




§3. Мамука


В одну из смен нашим солагерником был жизнерадостный грузин по имени «Мамука».
Женщин Мамука любил самозабвенно, вовсю демонстрируя приливы своей кавказской крови.
Девушек он домогался всеми возможными и невозможными способами.
Его активность в этом отношении распугивала даже обычных неприхотливых и вполне «добрых» «давалок».
Грузин не ведал слов «Тактичность», «Деликатность», «Душевная тонкость» (тем более).
Всякие там «Крепости» и прочие оборонительные женские сооружения он привык брат слёту, грубым бесцеремонным напором.

Тактика его поведения не сработала в тот раз, и Мамука решил брать врага за рога кавказскими хитростью и коварством.

…В девичьем домике приглянувшиеся Мамуке студентки привечали маленького симпатичного сына преподавателей, которые тоже любили частенько отдыхать по дешёвой и сердитой профсоюзной семейной путёвке в «Кировце».
Этого малыша приятной наружности все звали ласково «Вовочкой».

Вовочка навещал подружившихся с ним медичек, которые с радостью нянчились с ним, угощали конфетками, непременно устраивали различные игры с его центральным участием.
Заботились о нём, как  бригада «мамочек».
Ребёнок навещал их в любое время суток (кроме глубокой ночи); зачастую приходил поздно