Педиатры. Мамука. «Свадьба в Мали... Белозёрихе»

вечером, перед сном.

Девы к тому времени закрывались от мира сего, кишащего похотливыми самцами, на ключ и задёргивали занавески, чтобы никто не имел возможности подглядеть, как они, полуодетые, проводят последние часы перед отходом ко сну.
Пропуском для Вовочки был условный трехкратный стук в дверь и пароль, произнесённый тонким детским голоском «Это я, Вовочка!»

Мамука, поставив перед собой цель проникнуть в заветное гнёздышко нимф, проявил нестандартную кавказскую изобретательность.
…После девяти часов, когда уже стемнело, он, как чеченский лазутчик, незаметно и тихо пробрался к двери дома и трижды, размеренно, постучал.

«Кто там?» — раздалось изнутри.
«Это я,  — сочным басом-профундо с мощным грузинским акцентом произнёс сладострастный Мамука, — Во-во-чи-ка!».

Все буквально попадали со смеху!

…На следующее утро в лагере все пересказывали эту юмористическую сценку, изображая героев в лицах и соблюдая все их интонации, тембры и акценты.




§4. «Свадьба в Мали... Белозёрихе»


В одно лето после третьего курса от скуки, охватившей лагерь из-за отсутствия какой-либо культурно-развлекательной жизни, мы с ребятами отчубучили номер.
«А давайте — проявил я инициативу, — устроим свадьбу, с гулянкой за длинным широким праздничным  столом с возможными угощениями, проводами молодых в опочивальню и вывешиванием наутро простыни с постели новобрачных?».
Идея сразу же понравилась всем присутствующим!

Мы распределили роли. Главную роль — роль жениха, конечно же отвели инициатору — Смородину.
В невесты мне назначили реальную девственницу о двадцати годах (как сохранилась!) из соседнего дамского домика.

В назначенный час к нашему домику потянулась вереница гостей: слухи о «Свадьбе» стремительно распространились в студенческой заскучавшей среде.
Денег у студентов при себе всегда было мало, поэтому мы разрешили в качестве подарка приносить по две бутылки плодово-ягодного вина (по 90 копеек за бутылку) на мужское рыло и любую съедобную закусь от представительниц женского пола.

…Стол ломился от явств и угощений!
Прежде чем сесть за него, как и полагается,  лжесвященник, роль которого успешно сыграл Мишка из Универа, провёл нас в отдельную комнату, имитировавшую церковь и совершил обряд бракосочетания, читая заранее написанную мной речь.
При этом он накрыл головы молодожёнов обычным вафельным полотенцем, подразумевающим брачный венец.

Речь его была пересыпана скоморошьими шутками, содержание её не помню.
В финале речи должно было торжественно прозвучать: «Рабы божьи, черви земные…».
«Священник» сбился и проговорил «Черти земные…».
Все расхохотались!


Мы славно попировали до положенных двенадцати часов!
На это час были запланированы проводы молодожёнов в опочивальню.

…Нас определили в свободную комнату, а сами, в полном соответствии с моим сценарием, покинули домик, чтобы под гитару направиться к костру, заблаговременно разожжённому неподалёку, дабы дать молодым совершить брачное таинство и отдать супружеский долг друг другу.

Хихикая, мы с новоиспечённой «женой» полезли в кровать.
Разделись до нижнего белья и принялись целоваться.
«Ну теперь снимай трусы!»  — то ли в шутку, то ли всерьёз изрёк жених.
«Как...трусы?» — удивилась невеста, считая всё происходящее забавной игрой, не более того.
Улыбка сошла с её обескураженного лица.
«Да ладно тебе кочевряжиться, снимай, — продолжал настаивать я. — Этого требует сценарий: если ты их не снимешь, то нечего будет предъявить на утро гостям!».
Я имел в виду простыню с пятном от якобы порванной в первую брачную ночь целки.

То самое «пятно» мне обещали нарисовать девчонки из соседнего домика.

О реальной девственности «липовой жены» я не мог даже и помыслить.
Для девушки-медички, только что разменявшей третий десяток, наличие девственной плевы (даже в те «скромные» времена!) казалось мне несколько странным.

Она безропотно повиновалась.
Каково же было моё изумление, когда мой предвкушающий член действительно упёрся в целку!
Она вскрикнула от боли, насквозь прострелившей её тело.
«Да я тихонечко, — радостно пробормотал я от охватившего меня возбуждения, — сейчас растяну тебе её…».

«Ага, растянешь, так я тебе и поверила!..» — ехидно прокомментировала мои фрикции «жена».
И ловко стала увёртываться от моего кончика, сжимая бёдра.
«Да ты просто не знаешь, что она растягивается, — стал убеждать её ненасытный жених, изображая из себя многоопытного секс-инструктора.
«Что-то не похоже, — решительно заявила она, натянув трусики на прежнее место.
Я прекратил попытки лишения девственности, пожалев заигравшуюся подружку.

…Утром ту самую простыню, которую мы решили украсить нарисованным красным пятном, нам вывесить не дал наряд руководства лагеря, прослышавший от вездесущих стукачей о подробностях минувшей ночи.
Начальник лагеря и физрук посетили наш домик, дабы разорить гнездо разврата на корню.
Узнав о том, что главным подстрекателем во всей этой истории оказался давно зарекомендовавший себя морально устойчивым студентом Смородин, они сильно удивились.

Когда они зашли в комнату, я сидел только в синих плавках и светло-коричневых сабо на босу ногу.
Комиссия остолбенела от увиденного…

С моих колен на глазах поражённой комиссии с визгом «Ой!» вспорхнула какая-то испуганная девушка.
«Ну ты даёшь, Смородин, — отпыхивался физрук, придя в себя,  — уж никак не ожидали мы такого от тебя!».


На вечер первого дня «совместной жизни» молодожёнов мы запланировали по сценарию похороны.
Я должен был, с вымазанным зубной пастой бледно-зелёным лицом лежать в импровизированном гробу в центре танцплощадки под направленным на меня светом прожекторов.
А надо мной тот же «евросвященник», что меня венчал, должен был прочесть знаменитый монолог Григория Петровича Запойкина, героя одного из экранизированных рассказов Чехова «Оратор» (фильм «Эти разные, разные, разные лица...», 1971), роль которого в своё время великолепно исполнял бесподобный Ильинский.

Рассказ начинался так: «В одно прекрасное утро хоронили коллежского асессора Кирилла Ивановича Вавилонова, умершего от двух болезней, столь распространенных в нашем отечестве: от злой жены и алкоголизма.

Как и Запойкин, Мишка, игравший накануне священника, должен был перевоплотиться в блестящего оратора и произнести:

             «Верить ли глазам и слуху?
Не страшный ли сон сей гроб, эти заплаканные лица, стоны и вопли?
Увы, это не сон, и зрение не обманывает нас!
            Тот, которого мы еще так недавно видели столь бодрым, столь юношески свежим и чистым, который так недавно на наших глазах, наподобие неутомимой пчелы, носил свой мед в общий улей государственного благоустройства, тот, который... этот самый… обратился теперь в прах, в вещественный мираж…
             Неумолимая смерть наложила на него коснеющую руку в то время, когда он, несмотря на свой согбенный возраст, был еще полон расцвета сил и лучезарных надежд!
             Незаменимая потеря!
Кто заменит нам его?
Хороших чиновников у нас много, но Прокофий Осипыч был единственный.
             Он до глубины души был предан своему честному долгу, не щадил сил, не спал ночей, был бескорыстен, неподкупен...
             Как презирал он тех, кто старался в ущерб общим интересам подкупить его, кто соблазнительными благами жизни пытался вовлечь его в измену своему долгу!
             Да, на наших глазах Прокофий Осипыч раздавал свое небольшое жалованье своим беднейшим товарищам, и вы сейчас сами слышали вопли вдов и сирот, живших его подаяниями!
             Преданный служебному долгу и добрым делам, он не знал радостей в жизни и даже отказал себе в счастии семейного бытия; вам известно, что до конца дней своих он был холост!
             А кто нам заменит его как товарища?!
             …Как сейчас вижу бритое, умиленное лицо, обращенное к нам с доброй улыбкой, как сейчас слышу его мягкий, нежно-дружеский голос…
             Мир праху твоему, Прокофий Осипыч!
Покойся, честный, благородный труженик!..
     Прокофий Осипыч!..
Твое лицо было некрасиво, даже безобразно, ты был угрюм и суров, но все мы знали, что под сею видимой оболочкой бьется честное, дружеское сердце!»


Представляете, предложивший прочитать этот монолог порхатый еврей Мишка, студент физмата Университета, помнил его наизусть!