КН. Глава 5. Четыре лапки гения.

Глава 6. Четыре лапки гения.
Аристотель по факту эпохально состоявшегося своего земного бытия довольно далеко отошёл от своего учителя Аристокла по прозвищу «Плечистый», а по-гречески «Платон». Причём задолго при жизни наставника, на что Платон философски заметил: «Аристотель меня брыкает, как сосунок-жеребёнок свою мать», ибо тот у него учился любомудрию с семнадцати своих годков. Будущий великий мыслитель древности отошёл и от всяческих учительских скреп возвышенной «платонической любви», которая у него мигом оборотилась в полную свою противоположность, а порою и в распутство. При этом имел нахальство выдавать своё знаменитое: «Платон мне друг, но Истина дороже». В чём конкретно состояла та самая истина, он не замедлил продемонстрировать несколько в ином жанре, сформулированном гораздо позже и не им: «Любовь не вздохи на скамейке и не прогулки при луне». С одной существенной поправкой: «Можно и на скамейке, если очень хочется!», потому как с юности имел репутацию отчаянного волокиты и ему по жизни всегда хотелось чего-нибудь эдакого, хорошо отформатированного. Ибо форма, как он всегда считал, это и есть всё, что окружает человека, и ничего более.

В философской академии Платона над входом имелось строгое предупреждение: «Да не войдёт сюда тот, кто не геометр!». Причём тут геометрия на первый взгляд мало кому из горожан было понятно. Однако с некоторых пор в академии поговаривали, что настоящей причиной довольно странного побега Аристотеля от учителя Платона, души в нём не чаявшего, послужила вовсе не абстрактная Истина, ставшая дороже друга Платона. Ею оказалась вполне конкретная афинянка не слишком ответственного социального поведения. Она о философской геометрии и понятия не имела, зато какие-то фигуры умела скручивать обоим гениям, и учителю и ученику. Слух был таков: учёные мужи якобы элементарно не поделили симпатичную гетеру, глянувшуюся обоим. Античные гении, словно бродячие кобели, элементарно задрались за «истекающую суку соком». Поскольку же чисто физически маленький лысенький Аристотель с бегающими поросячьими глазками никак не мог сравниться с обаятельным Широкоплечим, то есть опять же Платоном, то выбор сучки, разумеется, пал в сторону куда более представительного самца. У него хоть глазки не так откровенно бегали. Среди афинян ходила байка, мол, Аристотель, сражаясь с другом Платоном и говоря, что ему дороже Истина, конкретно имел в виду имя именно той гетеры. Потому и писал Истину всегда с большой буквы, как имя собственное, примерно, как сейчас беспрерывно поминают бога. Его же потомки во всём мире той Истине с тех так просто поклоняются! Знали бы - кому именно!

Следующие три года отвергнутый Платоном и по-прежнему неразборчивый Аристотель прослужил у некоего знатного афинянина по имени Гермий, но потом его вновь снесло на параллельную, блудливо-геометрическую колею по решительно другой аллее. У нового шефа Аристотель практически сразу влюбился в оставшуюся безымянной хозяйскую наложницу, что называется, внаглую, не спросясь, увёл её и даже сочетался с ней брачными узами. Чуть позже мудрец очередной раз умудрился и стал приносить новоиспечённой супруге дары как богине. Впоследствии римский стоик Сенека как-то заметил по этому поводу: «Поведи себя с рабом как с человеком и он сразу повернётся к тебе задом». Так получилось у Аристотеля и со следующей девушкой пониженной социальной ответственности.
От непомерного возвеличивания бывшую наложницу плебейских кровей внутренне зашкалило и вознесло. Как и полагается любой старухе у разбитого корыта, она сразу возомнила себя столбовой дворянкой и одновременно шамаханской царицей. Повернувшись к услужливому гению задом, стала помыкать высоколобым мудрецом как своим рабом, чуть ли не верхом кататься, да и с другими гражданами Афин вести себя крайне вызывающе, словно госпожа невероятно знатного происхождения и воспитания, действительно, царица да и только, а то и вправду богиня. Возмущённые граждане свободного греческого полиса даже стали собирать остраконы за изгнание чересчур сладкой парочки из Афин. Немного оставалось до критических шести тысяч остраконов, после чего процесс оказался бы необратимым и их подвергли бы процедуре вечного изгнания. Аристотель испугался столь катастрофических последствий отхода от классической геометрии и сам по доброй воле рокировался в Македонию к царю Филиппу Второму, известному своим буйным нравом и военными победами. Это ему принадлежит знаменитая фраза о том, что осёл, гружёный золотом, возьмёт любую крепость.


Уйдя от Истины к другой гетере и также возвеличив её, великий гений античности между делом, может быть и от нечего делать, основал науку зоологию, затем антропологию, а заодно и психологию. Время для таких пустяшных дел стояло на дворе исключительно благодатное – чего ни брякнуть, сразу же можно стать основоположником какой-нибудь новой науки или искусства к примеру, а то и фундаментального течения общечеловеческой мысли. Вот все граждане, кто хоть с какой-то грамотёшкой считался, и повалили в какие-нибудь да основоположники. Порой бывало плюнуть некуда, кругом одни философы галдели словно галки на свалке. И все до одного – зачинатели чего-нибудь этакого непременно основополагающего. Да и платили им за это свободные и богатые граждане рабовладельческих античных полисов, попервоначалу не разобравшись, скорее всего изрядно. Колыбель разума, ничего не скажешь! Да и не попишешь, чего теперь и на что пенять через две с половиной тысячи лет, когда слишком многое и куда более фундаментальное из ничтожных поводов делается прямо-таки на глазах. Назад хода теперь попросту не имеется. Эталоны и методы развития со времён Эллады заданы навсегда. Из ничего зачатые новейшие науки в любой момент после своего создания также начинают во все стороны ветвиться, процветать и пахнуть. Всемирная цивилизация пыхтит, набирая всё новые и новые обороты, изобретая из ничего всё новые и новые дисциплины. И что характерно - почти не оглядываясь на то, из какого сора и эти все науки повыросли «не ведая стыда» и в каком отношении к той самой Истине в действительности находятся. Не в таком ли, слегка неадекватном, пошловатом и небрежном, как не раз бывало у родоначальников базовых отраслей знания?!

К примеру, в трактате «Зоология» всё тот же основоположник всея наук по своему обыкновению слегка напортачил. Написал, что у мухи четыре ноги, как и у льва или, например, слона. Да и сам мыслитель, всё более плотно общаясь с гетерами, со временем также мог передвигаться на своих четырёх. Рассуждая логически, соответственно и у мухи ножек должно быть аналогичное количество, как и у слона или Аристотеля, она ведь тоже животное. Этот трактат в числе прочих аристотелевских основополагающих шедевров считался священным и даже неприкасаемым, пока на исходе средних веков какой-то правдоискатель вроде Леонардо или того же Данте не додумался поймать муху, а потом на всякий случай взять да и посчитать ей лапки. Шесть! С ума сойти! Изуродованный слон?! Это было словно гром посреди ясного неба! Мы так вам верили, товарищ Аристотель, как, может быть, не верили себе! Незыблемый авторитет, основоположник великой западной цивилизации и такого маху дать, в настолько элементарном. Уж муху-то, фею Средиземноморья, можно было поймать, да посчитать там у неё всё что найдётся. Ан нет, поленился. Но может и для чего более глубокомысленного оставил потомкам такую смысловую ловушку, которую никто до сих пор так и не просчитал.

Тем временем, в промежутках в веренице меняющихся гетер с их гетероформатами и жужжащих над ними предположительно четырёхногих мух неунывающий Аристотель таким же бодрым аллюром заложил и фундаментальные основы материализма, до сих пор никем не опровергнутые, хотя до конца так и не пронумерованные. Число лапок у мух на этом фоне считается не в счёт, мелочь. Основная мысль действительно великого классика человеческой мысли, изложенная в огромном из четырнадцати книг философском труде «Метафизика», в переводе - «после-физика», а именно философия, то есть, всё то, что следовало за подробно разработанным им свода конкретных наук «Физики», состояла в том, что любые существующие формы чего-либо как раз и есть разновидности материи. И это самое главное, что имеется в сущности - её форма или формат, говоря современным языком. Неважно, мухи ли это или просто гетеры. В философском смысле это всегда одно и то же - форма и ничего иного. Особенно, когда число лапок одинаково, в таком случае и форматы по сути одни и те же, просто слегка видоизменены в каждом конкретном случае. Но вот что конкретно послужило триггером для столь глубокомысленной для человечества идеи, и какие именно исходные формы великий мудрец всё-таки посчитал фундаментальными проявлениями материи, так и осталось неизвестным и тем более не посчитанным. Впрочем, о многих подобных «четырёхлапочных» форматах можно было бы и догадаться, глядя на боевой послужной список великого ловеласа, а одновременно и мыслителя. Там такие попадались матрицы, всех прелестей которых и не сосчитать, так что любой мужчина вздрогнул бы и сразу побежал записываться к материалистам.

Платон, как известно, к любым формам сущего относился крайне скептически и потому до сих пор считается основателем противоположной части духовного спектра человечества - идеализма. Его центральную мысль Широкоплечий, как и все сократики, похитил у своего учителя, не оставившего после себя никаких трудов – Сократа. Она состоит в том, что в каждом человеке все знания мира существуют от самого его зачатия и на самом деле никого ничему не надо учить. Важно лишь суметь вытащить это всё из него. Помочь идеям всего сущего родиться в человеке, выйти из него в свет и приобрести реальный облик знания. Всего-навсего. Специально кого-то обучить невозможно, он и так всё знает, но только не подозревает об этом. А требуется, чтобы он понял своё истинное всесилие и без всяких учителей спокойно выродил из самого себя весь свой мир и все знания о нём. Вот и вся суть идеализма, учения о приоритете идей, а не форм сущего. Испокон века он противостоит материализму, со времён Аристотеля любую форму считающего материей и возводящего её в абсолют. В точности, как тот поступал и с гетерами, в его глазах очень похожими на изрядно недоделанных или даже изуродованных мужчин. Так и говорил - женщина это искалеченный слабый мужчина, которого следует любить и жалеть.

Впрочем, и Платон отметился несколько более курьёзной, чем у Аристотеля с его мухами инновацией. Она тоже несколько веков развлекала колыбель цивилизации. Это ему принадлежит на редкость блестящее определение, которое он высказал в пику известному определению Аристотеля, что человек тоже есть животное, но только политическое. Платон на это привычно возбудился, развернул свои широкие плечи и в одном из своих знаменитых диалогов выдал антитезу: «Человек и вправду есть животное, но двуногое и без перьев». Когда он произнёс такое на одной из своих лекций, зависла тревожная тишина в ожидании аристотелевского контрудара, откуда бы