КН. Глава 5. Четыре лапки гения.

он ни последовал. Но тут к мудрейшей склоке внезапно подключился Диоген Синопский, тот самый, по слухам живущий в большой деревянной бочке, а на самом деле всего навсего в глиняном пифосе из-под зерна. Этот бродячий мыслитель поймал петуха, ощипал и принёс его прямо на лекцию в академию Платона, со смехом сообщив оторопевшим мудрецам и прочим древним геометрам: «Вот вам человек!». Просто его нужно было вовремя ощипать! И тем вочеловечить. Граждане греки неистово зааплодировали. Петух кукарекал и царапал когтями геометрическую кафедру, но по сути учинённого с ним перформанса ничего более вразумительного доложить не смог. Озадаченный Платон сначала было призадумался, кому на самом деле отвечать, петуху или Диогену, но затем под те же нестихающие аплодисменты сделал чрезвычайно важное дополнение к своему бессмертному определению человека как двуногого животного без перьев: «и с плоскими ногтями». А Диогена в отместку обозвал сумасшедшим Сократом, лезущим куда его не просят. Вдалеке Аристотель, не слезая с очередной гетеры, только ухмылялся. Давайте-давайте! Дальше без меня! Моё дело - начать! Ваше - кончить! А, как известно, сказал Аристотель, люди бывают живые, мёртвые и те, кто ушёл в море. Потому и закончить что-либо можно лишь тремя способами: умереть, уйти в море, либо остаться жить, но при этом как можно больше из прошлого полностью забыть, в чём и состоит великая мудрость бытия. Кто ничего не забывает, элементарно перестаёт жить. И хорошо, если однажды просто уйдёт в море. А если не в море?!
Кстати, граждане мудрецы и по сей день примерно так и забавляются промеж себя. С той же результативностью.


У македонского царя Филиппа двуногий, без перьев и с плоскими ногтями человек Аристотель поспешил взять в обучение царского сына, будущего Александра Великого и с энтузиазмом принялся было за уроки любомудрия. Однако «платонический» период у великого философа античности вскоре опять закончился и снова на почве очередной связи с женщиной пониженной социальной ответственности, которая к тому времени успешно окучивала царского наследника на предмет всего-навсего квалифицированного обучения искусству любви. Эта новая избранница Аристотеля оказалась умопомрачительных философских форм, которые тысячелетиями хорошо видны на всех фресках, изображающих великого гения, словно ишака осёдланного и даже взнузданного этой формой материи. Хотя казалось бы такая же двуногая сущность, аналогично без перьев и с плоскими ногтями, а повела себя настолько неприлично. Она полностью входила в его зоологическое определение женщины, хотя и с четырьмя лапками, но всё же как бы изуродованного мужчины, и которую поэтому всегда следует любить и по другому доделывать до изначальной формы. В эту кропотливую материалистическую работу гений античности вскоре и окунулся с головой.

Далее новая скандальная история с этой самой формой сущего о четырёх лапках с плоскими ногтями выглядела примерно так. Якобы в период обучения юного Александра Великого основным премудростям мира Аристотель безуспешно пытался отвадить пятнадцатилетнего царского отпрыска от некоей коварной гетеры по имени Филлис. Короче, собрался козёл охранять капусту. Затем, когда сие дело конечно не прокатило, и мальчишка продолжал неукротимо рваться к навязчивым прелестям приставленной к нему чаровницы, Аристотель якобы вознамерился отговорить теперь саму Филлис от дальнейшего оболванивания юнца. Это мудрец-то – и на столь безнадёжное дело отважился! Однако внезапно гетера согласилась бросить мальчишку, но только в обмен на возможность покататься верхом на самом великом Аристотеле. Однако ж, губа не дура! Ещё бы не лестно было ей, безграмотной наложнице, такого добиться! Проделывать подобные упражнения означенному мудрецу было к тому времени видимо не впервой - в качестве ишака оказаться под «женщиной с самого низа». Как бы то ни было, но величайший гений всех времён и народов, может быть и скрепя сердце, но с радостью взял и согласился. Ай, да где наша не пропадала?! Опустился на четвереньки, а та самая хитрючая форма материи с пониженной социальной ответственностью по имени Филлис с торжествующим смехом взобралась на него. Заодно и в историю влезла. А как победно хохотала при этом! Каково?! Ну и чего теперь стоит весь ваш хвалёный разум?! Сейчас велю вашему гению на четырёх лапках подо мной сплясать - так он вдобавок игогокать начнёт!
Так во всемирной истории и стартовала грандиознейшая, на все времена актуальная тема позорного унижения сильного и умного мужского начала беспредельно коварным и якобы безмозглым но беспредельно хитромудрым женским. Так Филлис победила, точнее, вытеснила ту самую Истину, а одна форма – другую. Спасибо, хоть волосья не повыдрала! Иначе бы и цивилизация не состоялась.

Естественно, как раз в вышеуказанный момент сокровенного обнажения величайшей из истин бытия неподалеку прогуливался сам юный Александр Македонский, очередной гений, только в военном плане. А как иначе по законам исторического жанра?! Всё обязательно совпадает. Парнишка просто не поверил своим глазам: его многомудрый наставник, недостижимый светоч античности, как презренный раб покорно ползал на четвереньках, чего-то там невразумительное мычал, а на спине его многомудрой восседала хохочущая гетера, в просторечии шлюха из шлюх. Аристотель обладал незаурядным самообладанием. Поэтому, быстро оценив редкостную пикантность ситуации, незамедлительно включил свой необъятный разум и почти невозмутимо обратился к потрясённому ученику, изрекая очередную свою нетленную истину: «Вот видишь, если эта форма материи такое вытворяет со мной, старым, умудренным человеком, то представляешь, во что она может превратить тебя?! В какую тряпку и какого подкаблучника?!». Впрочем, именно эту нетленную истину спустя несколько столетий подтвердило и Священное писание: «Ст. 27-29. Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное; и незнатное мира и уничиженное и ничего не значащее избрал Бог, чтобы упразднить значащее».

Как ни странно, но и в сбивчивых оправданиях великого Аристотеля, эта совершенно бесспорная мысль, пусть и несколько в иной трактовке, убедила Александра тут же бросить оную гетеру, чтобы получить затем от папеньки другой тренажёр для юношеских забав, наверняка такой же, а то и лучше. И всё же на этот раз конфуз мог оказаться такой силы, что даже великому гению могло крепко не поздоровиться. Поэтому чрезмерно борзый мудрец мгновенно запахнул свою изрядно потёрханную античную тогу и немедленно ударился в бега, оставив своего удручённого и недоученного 15-летнего ученика Александра, которого по ходу вновь далеко зашедшего любомудрия лишил необыкновенно роскошных форм секс-тренажёра, взятого для него как будто бы напрокат.
Наблудивший мудрец спешно, пока никто не видит, налегке и чрезвычайно быстро переместился обратно в Афины. Здесь о нём понемногу стали забывать, а бывшая жена-наложница, ранее побывав у Аристотеля в богинях, раскаялась и как была безымянной шлюхой, такой и вернулась обратно в привычное рабство к Гермию, своему прежнему хозяину.

Аристотель же не просто бежал, он попытался как-то прикрыть свой пока что не раскрытый позор. Сослался на недомогание, а вместо себя предложил царю Филиппу в учителя к его сыну Александру своего близкого родственника Каллисфена Олинфского, тоже знатного философа, но всё же не слишком охочего до женщин, тем более с пониженной социальной ответственностью. Однако и Каллисфен довольно быстро прокололся, хотя и в ином смысле. В жёстких условиях Македонии показал себя чересчур опасным вольнодумцем, причём до такой степени не сдержанным на язык, вдобавок и правдорубом, что через некоторое время ему припомнили и вскрывшиеся, «антиплатонические» грехи своевременно сбежавшего родича-Аристотеля, каравшиеся по всей Греции смертной казнью. В результате перемудрившего Каллисфена скоропостижно бросили в клетку ко льву на завтрак. Пострадал и за себя и «за того парня». Однако хищнику мясо  подброшенного гения почему-то не показалось особо вкусным и его, говорят, даже пронесло после такого завтрака. Более того, как утверждали придворные македонского правителя, впредь зверь наотрез отказывался с утра пораньше вкушать каких-либо философов.
После всего случившегося царь Филипп, желая хоть как-то отомстить блудливому наставнику своего сына, стал продвигать вместо него в новые основополагающие гении античности Ксенократа. Назло Аристотелю, чрезвычайно не любившему и этого новоиспечённого мудреца. Такими корифеями и без того, как мы знаем, словно в путину красной рыбой, кишмя кишела вся Древняя Греция. У Филиппа не было недостатка в выборе учёных светил, чтобы кого-то противопоставить обидчику.

Таковы оказались самые непосредственные плоды одной из пренеприятных историй, непрерывно сопровождавших Аристотеля на протяжении всей его многомудрой жизни, да и посмертия тоже. Она попала затем в книги и учебники, даже повсеместно изображалась на картинах и фресках на протяжении почти двух тысяч лет, включая эпоху Возрождения. При этом великого античного мыслителя его апологеты, разумеется, всячески обеляли, приписывали ему самые благовидные предлоги для участия в столь мутных делишках. Но что было, то было, чего уж.


Вся эта скандальная и одновременно на редкость символичная история стала особо актуальной с началом эпохи женщин-правительниц, а затем и всеобщего наступления по всем фронтам нового матриархата (диктатуры вконец обнаглевших особых форм материи). Именно тогда милые, а иногда и действительно умные женщины сделали свои неотразимые прелести наиболее сокрушительным и безжалостным орудием завоевания семейного, национального, а потом и мирового господства. В философском же, мета-физическом контексте евангельское толкование истинного предназначения немудрого, несильного и незначащего мира сего – разумеется, как было так и остаётся в силе: для того прежде всего, чтобы посрамить мудрое, сильное и значащее. А для чего же ещё?! Сами они созидать хоть что-то материальное или интеллектуальное по-прежнему были не в состоянии, чего бог не дал, того и не дал, а вдогонку он такие бонусы никому не шлёт. В который раз проявилась убедительная иллюстрация совершенно непреложной Истины бытия о том, что дух человеческий всегда спасует перед телом, каким бы он ни был великим, а тело якобы ни к чему непригодным. А соответственно неизбежна и капитуляция любой созидательной души, какой бы она ни была – перед обступившими её преисподними низших смыслов – сверху и снизу, при жизни и после оной. Совершенно безнадёжными поэтому выглядят любые попытки вызволить какую угодно душу из коварных ловушек подобных форм. Она попросту обречена на взнуздание ими самим фактом своего появления на такой свет. Что потом подтвердили и куда более поздние классики своей известной формулой «Бытие определяет сознание». Каково первое, таково и второе. А компот при таком раскладе не подают никогда.

Вот с таким