Последний семестр: субординатура

Глава двадцать шестая «Последний семестр»

§1. Субординатура

В 1983 году ещё существовала такая форма обретения практических навыков в профессии врача как субординатура.
В реале это полугодовая практика на конкретном рабочем месте в одной из санэпидстанций.
Работа наравне с врачами СЭС.

Мы с Шуриком по его предложению выбрали промышленную гигиену, позднее называемую гигиеной труда.
Нас «откомандировали» в соответствующее отделение районной СЭС Московского района города Горького.

Заявившись в первый день субординатуры, мы быстро поняли, что там нас никто не ждёт.  
И никогда не ждал.
У врачей свои неотложные дела, и возякаться со студентами им не с руки, да и просто некогда.

Впрочем, мы нисколько не возражали против такой постановки вопроса.
Мы стали навещать рабочее место не чаще одного раза в неделю, старательно ведя специальные дневники работы, выданные нам для фиксации и контроля нашей деятельности.
Мы безбожно врали в дневниках, отчитываясь о посещениях объектов, которые в глаза не видели.
Курирующие нас врачи с удовольствием подписывали нам все наши выдумки, а мы наслаждались последними деньками беззаботного отдыха перед госэкзаменами.

Где-то в середине субординатуры у врачей Московской СЭС всё же взыграла совесть (или их принудило бдительное начальство) и одна из них назначила нам встречу в 9.00 у фабрики игрушек.
Нужно сказать, что вся промышленная часть Московского района состояла из предприятий оборонной промышленности.
Город Горький с военных лет был ориентирован на оборонку.

Свободного доступа на эти засекреченные объекты даже у врачей не было.
Документы, дающие право на посещение такого объекта, оформлялись заранее и задолго до намеченного дня обследования.
Мы таких нюансов, конечно же, не знали.

…Ровно в 9 часов утра группа наших ребят-промышленников была у проходной фабрики.
Прошло полчаса, час, затем полтора, а наша кураторша всё так и не появлялась...

Мы решили не тратить время на бесплодное ожидание и двинулись через проходную.
На проходной мы назвали имя запаздывающей врачихи, имеющей право доступа на фабрику, объяснив, что на сегодня у неё запланирована экскурсия со студентами Мединститута.
То есть с нами.
…Нас почему-то легко и пропустили.

Мы не знали, куда идти, и решили самостоятельно обследовать территорию предприятия в расчёте, что кураторша сама всё сообразит и скоро нас нагонит.
Так мы пришли в здание заводоуправления.

В коридоре мы совершенно случайно нос к носу столкнулись с главным инженером предприятия.
Тот строго спросил нас, кто мы и что мы тут делаем.
Мы заученно повторили объяснение, что, мол, мы — студенты-практиканты, находимся здесь с целью знакомства с производством игрушек.

«Каких, ёб твою мать, игрушек!» — грозно взревел главный инженер, — это секретное оборонное предприятие! Немедленно покиньте территорию завода! Я напишу на вас жалобу ректору Медицинского института! Где расскажу о попытке незаконного вторжения в запретную зону!».

…Мы бесславно ретировались, осознав, что фабрика игрушек на деле только формальная вывеска.
Для отвлечения внимания шпионов.
Игрушками занимался лишь один маленький цех, куда нас и хотела сводить врачиха Московской СЭС.
Слава Богу, обошлось без письма в адрес Ректора!
Да и фамилий наших главный инженер, конечно же, не знал.
Скорее всего, он просто решил припугнуть глупых студентов и сказал о письме в запале, больше для острастки.




§2. Госэкзамены, Минеев и распределение


О государственных экзаменах я, опережая хронологическую последовательность событий, рассказал немного выше.
Первый экзамен (по эпидемиологии) я сдал на позорную тройку самому профессору, заведующему кафедрой эпидемиологии (с 1973 по 1988 годы) Александру Михайловичу Минееву.
Он снизил оценку моего ответа на один балл — до тройки, потому что я был внесён в чёрный список прогульщиков лекций.

Тот самый Минеев А.М., который и спас  меня и моих очаровательных актрис на роковом заседании ректората, подытожив выступление председателя жюри, художественного руководителя смотров и концертов института, словами: «Так ведь это же «Клоп» Маяковского!»

Хорошо, что в составе ректората нашёлся единственный интеллигентный человек, театрал-любитель, который по скомканному, изуродованному, намеренно «приукрашенному» словесному описанию нашей пьески, сразу определил авторство Маяковского!
Наверное, он — единственный интеллигент старой закваски!
Единственный из всех присутствующих, кто посмотрел «Клопа» в театре.

Его сын работал в 90-е годы в нашей ОблСЭС заместителем главного врача.
Минеев-младший и рассказал мне о случае, произошедшим с его отцом на фронте.

…В годы войны Александр Михайлович дослужился до чина подполковника и руководил медицинской службой дивизии.
По условиям своей работы он был вынужден часто разъезжать от одного войскового подразделения до другого.
И хотя эти разъезды он осуществлял в тылу, тыл этот был неглубоким: совсем рядом кипели ожесточённые бои.

Однажды он совершал очередную инспекторскую поездку в расположение одной из воинских частей.  
Газик, в котором ехал только он и водитель, вооружённый винтовкой, мчался по широкому казавшемуся бескрайним полю.

…Вдруг впереди на расстоянии всего лишь какой-нибудь сотни метров показалась маршевая колонна эсесовцев.
Они шли в новенькой чёрной красивой выглаженной форме, чётко печатая шаг лакированными кожаными сапогами, вооружённые до зубов…

Развернуться и уехать (без неизбежной перестрелки с предсказуемым исходом не в пользу Минеева и его шофёра) уже было невозможно.
Оставалось только обречённо ждать приближения вражеской колонны.
Минеев выхватил из кобуры пистолет, приказав водителю стоять до последнего.

Эсесовцы продолжали увлечённо шествовать по пыльной просёлочной дороге…
Когда они поравнялись с автомобилем Минеева, старший офицер СС подошёл к нему, отдал честь подполковнику Советской Армии и на ломаном русском сообщил, что данное подразделение добровольно сдалось в плен и, за отсутствием конвоя, самостоятельно следует в такую-то часть для сдачи оружия и определения их дальнейшей судьбы.

Минеев с плохо скрываемым волнением выслушал офицера, также отдал честь и разрешил эсесовцам продолжать намеченный путь.
А ведь минутой ранее он с щемящей тоской уже успел проститься с жизнью!

Возвращаюсь в родной институт, в лето 1983 года…

На остальных экзаменах я отвечал только на отлично!
В итоге в прилагаемом к диплому вкладыше по госэкзаменам красовались три пятёрки и ложкой в бочке мёда торчал ненавистный трояк.
По сумме всех экзаменов и оценочных зачётов за период обучения в течение шести лет я получил средний балл 4,36 и, соответственно, тридцатое место в списке студентов шестого курса санфака.
Уверяю, это совсем неплохо!
Двадцать девять призовых мест, стоящих передо мной, занимали исключительно девчонки: зубрилки-отличницы и бывшие школьные золотомедалистки!
Где мне тягаться с ними!

Внимательно изучив этот список, однокурсники прозвали меня «первым парнем на деревне», имея в виду, что я, как ни странно, оказался лучшим среди мужской части нашего потока.
Мне было приятно и даже лестно слышать подобные похвалы...
А что до «деревни», где я, якобы, стал «первым парнем», так  это, в контексте, совсем не обидно: санфак исторически наполнялся лучшими представителями сельской глубинки.

На распределении я должен был по указанию мамы сесть к определённому заранее, конкретному преподавателю, который решит мою дальнейшую судьбу, подыскав мне место рядового ведомственного врача на каком-нибудь крупном предприятии, либо врача в государственную структуру типа районной городской СЭС.

Но я, уставший от маминой опеки и рвущийся на свободу, на этот раз решил поступить по-своему.
Дождавшись, когда освободилось место студента напротив Ректора И.Ф. Матюшина, я быстренько подсел к нему.

Матюшин великодушно посмотрел в мои документы, характеризующие мою  гражданскую и политическую грамотность, а также морально-нравственный облик.
Затем глянул в листок успеваемости.
Увидев на редкость высокие для мальчиков отметки он спросил: «По какому профилю ты проходил субординатуру?».
«По гигиене труда» — ответствовал я.
«Тут у нас остались невостребованными два места на Урал, в Свердловскую область. Езжай-ка ты туда. В глухомань тебя не засунут, потому что врачи по гигиене труда по определению работают только на крупных промышленных предприятиях. Будешь жить в самом Свердловске! В крайнем случае — в Нижнем Тагиле!».

Тут я сделаю отступление для разъяснения некоторых важных моментов, касающихся слов Матюшина.
Наше распределение было, в отличие от семи предыдущих, Союзным.
Это означало, что нас могли раскидать по городам и весям родины —  необъятного Советского Союза, одной шестой части мировой суши.

Места для распределения определялись Министерством Здравоохранения СССР.
Если студент выражал желание поехать в какую-либо область, кроме Нижегородской, он заблаговременно (не позднее чем за шесть месяцев до даты распределения) отсылал заявку в Министерство.
Оно выделяло место, руководствуясь наличием вакансии в избранной студентом географической области, и направляло перечень этих мест в виде путёвок обратно в медицинский институт, в котором данный студент учился.

За полгода планы у некоторых студентов, подавших подобные заявки, резко менялись.
Чаще у девчонок, спешащих перед получением диплома как можно поскорее выскочить замуж.
И если, например, кто-то из дев ранее мечтал приехать работать на историческую родину в Свердловск, то, выйдя замуж, или (еще хлеще) забеременев, таковая тут же меняла свои первоначальные планы, чтобы остаться в Горьком во что бы то ни стало, подстраховавшись уже оформленной пропиской в квартире мужа.

Вот такие две путёвочки безадресно и зависли на распределении...
Ректору не хотелось потом приносить извинения или оправдываться перед Министерством за невостребованные места.
Он смело бросал в бой на решение этой проблемы первого подвернувшегося под руку претендента-студента.
Гвардейца!
Таким студентом оказался Павел Смородин.

К тому же наш институт в то время боролся за звание «Института Высокой Культуры».
Это звание какими-то привилегиями привлекло Матюшина и он из кожи лез, чтобы заполучить заветное.

Одним из условий присвоения звания являлось отсутствие претензий со стороны Облздравотделов, получающих в своё распоряжение подготовленных Горьковским мединститутом специалистов.
Поэтому Матюшин хитромудро высылал за пределы области только хорошо зарекомендовавших себя (с точки зрения морали, нравственности и успеваемости) студентов.

Я ещё загодя, тремя месяцами ранее, посещал областную СЭС для разговора на тему распределения с главным тогда врачом Николаевым.
Тот спросил меня, какие я имею отметки.
Я с гордостью сообщил, что у меня только четвёрки и пятёрки.

«Не пойдёт!» — огорошил меня Николаев, — к нам, в ОблСЭС, мы принимаем только троечников».

Подобное заявление я бы счёл неуместной подлой