Четвёртое утро августа

Шагая, Костик оглядывался, но не видел ни души. Внезапно, подлетев сзади, что-то ухнуло над его меловой головой, задело молочные волосы и мгновенно скрылось в неизвестном направлении. У мальчика от страха всё похолодело внутри. «Потерявшийся голубь, – решил Костик, — или старая ворона. Но почему ухает?» Не успел он додумать, как что-то чёрное прошмыгнуло прямо перед ним, перебежав дорогу. Он вздрогнул и замер. Откуда-то слева от него — где белели диски бетонных блоков у рвов, до его слуха долетел протяжный вой. И будто кто-то в конце завываний глухо и зловеще засмеялся.
          Костик в панике пустился наутёк, но, вспомнив советы отчима, метнулся к одному из колючих кустарников, густо залитому лунным серебром, и отломил две веточки, оцарапав руки. Скрестив прутики и сжав их пальцами, он почти бегом устремился к противоположному краю пустыря — туда, где начинались гаражи, и пролегала песчаная дорога, ведущая к дому. Домой он так и прибежал: с прутиками в дрожащих руках.
          Ничего не соображая, мальчик прокричал:
— Мама, дядя Вася у Люськи остался до утра!
— Я так больше не могу! Эти Ленки, Галки, Люськи! – заревела мать и в сотый раз заперлась в ванной.
          А на следующий день Василий подшучивал над Костиком: «Ну что, на пустырь ты больше не ходок?» – поигрывая зубочисткой, скалился шофёр.

          XI

          …В июне на пороге появилась мощная Анжела. Отец называл её Жилкой. Это была дородная девица в теле: с мясистыми плечами, оплывшей жиром шеей и большим бюстом. Вся она казалась вылепленной из теста, пахла чесноком и, как её отец — копчёной колбасой.
          Во дворе Анжела произвела фурор у озорной юной шпаны и грустных пожилых мужчин. «Дрожжевая баба», – говорили про неё юные хулиганы, и те из них, кто кроме талии гитары никого к себе ещё не прижимал, задумчиво и сладко вздыхали. Дядя Коля, наблюдая за ритмичным покачиванием бёдер Жилки, опускал острый подбородок на аккордеон, как собака, приникшая к коленям хозяина, в задумчивости бесцельно постукивал пальцами по клавишам и говорил: «Девку, судя по всему, растили грамотно — знали толк в сочетании сала со сметаной». Русые волосы Жилка укладывала заколками, а полные и смуглые плечи оголяла.
          Приехала она с вокзала жарким днём, привезя с собой польский кожаный чемодан на колёсиках и вздорную белошёрстную собачку по кличке Пушок. Дом наполнился заливистым лаем, девичьим визгом, запахами чеснока, колбасы и потного тела.

          Жилка нацелилась поступать в московский пищевой техникум, окончив восемь классов нежинской школы на западе Украинской ССР. Работать она и не думала, но любила гулять с отцом по Москве. Он возил её и в центр города, и на большие рынки, и, конечно, на ВДНХ. В павильоне «Животноводство» он ласково сказал дочери:
— Ось твой дім, донечко, – под словом «дом» он имел в виду Москву, но Жилка поняла его неверно и села на трёхдневную овощную диету. С четвёртого дня рацион снова обогатился салом.
Анжела не называла себя русинкой, но говорила о себе исключительно так: «Я по матери гуцулка. Нас, гуцулів, багато в Ніжині живе».

          На пару со своим отцом Жилка грызла семечки, повсюду рассыпая вокруг себя шелуху, и часто играла в «Щелкачики». Расставив шашки на доске в ряд, она старательно выбивала фигуры противника, пока на клетчатой поверхности не оставались кругляшки одного цвета.
— Я тебе выщелкаю, тато, – угрожала отцу Жилка.
— Вот ты заноза сердца моего! – восхищённо отвечал Василий, хватал себя за щёку и ниже наклонялся над доской.
— Вот тебе ещё раз залупила, – снова чёрные шашки Анжелы наступали и занимали перед новым сражением выгодную позицию, продвинувшись на ряд клеток вперёд.
— Ах, Жилка. Ну, ты шпаришь!
— А где твоя сутулая собака? – спросила девица, говоря об Анне Ивановне.
— Нютка? В своей физиотерапевтической больнице торчит. Была постовой и процедурной сестрой, а теперь по совместительству плескается в этих…радоновых ваннах. На полторы ставки она теперь шурует. За хату кто-то ведь должен платить, – Василий хрипло засмеялся.
— Вона?
— Ну не я ж, доня!
— Ти, тато, тільки в настільних іграх дурень, – уважительно сказала Жилка, — а в іншому… – она обвела глазами кухню, — ты розумний!
— Дивись, Жилка, яка хата у тата. Москва!
— Я і кажу, молодець.
— Работаю я теперь на полставки, моя солодка донечка. Люська пристроила. С семидесятого маршрута я ушёл и теперь на линии пашу — полдня через три. С девяти я летаю из Москвы в Загорск или Александров. Сделаю два лёта, и після п'яти — домой! К донечке на хату. Люсинда у меня там в диспетчерах. Всё удобное время — моё.
— А дурень твой где? – так теперь они говорили о Костике.
— Він на велосипеді катається або з пацанами рибу ловить.
— Білявий мордвін.
— Та тільки по батькові.
— А мать кто, жидовка?
— Та не схожа.
— Любить вона тебе, бачу, як оса компот.
— А мені що!

          Однажды при Костике на кухне состоялся разговор дяди Васи с Нюткой, как теперь часто именовали в доме Анну Ивановну:

— Я, жена, вот что думаю…
— Мне всё равно, что ты думаешь, – рассеянно отвечала женщина, подолгу сердившаяся на мужа из-за его адюльтеров. Во дворе почти все сплетничали о похождениях Василия.
— Думаю в профсоюзе взять путёвку. На юг, Нютка! Люська поможет с этим…
— Я о твоих бабах слышать не могу!
— Сказано, со всеми кончено. Остались только отношения по работе — де-ло-вы-е. И будет об этом! Ты ж до меня, знати, тоже гуляла. Своему бывшему рога наставляла…
— То было до тебя.
— А у меня с тобой было. А теперь кончено, говорю! Хватит дуться, Нютка. На юг полетим всей семьёй.
— Все вместе?! – глаза Анны Ивановны вспыхнули.
— Ну, да, говорю. Я полечу, Жилка — заноза сердца моего, Пушок с нами… ну, и ты, конечно. Куда же я без тебя?!
— А Костик?
— Костик, дело другое. Это парень, а ему, пацану, среди мужчин расти нужно, – рассудил дядя Вася, заметно помрачнев лицом. — Незачем ему за бабские юбки держаться! Будет в лагере с мужиками.

          …В июле в квартире дяди Васи поселился его брат — неповоротливый человек с непомерными ушами, отвислым носом и крупными влажными губами — любимый родственник Жилки: дядя Гера. Вечерами они все вместе подолгу засиживались на кухне. На столе появлялась бутылка водки, закуска, а под столом вездесущая семенная шелуха. Казалось, что, выпивая и закусывая, люди не забывали о семечках. У них под ногами крутился глупый вздорный Пушок, и шелуха, как новогоднее весёлое конфетти, покрывала его от ушей до хвоста.

          XII

          Вспомнив семейку Жирко, Костик вздохнул и перевернулся на спину, положив руки под голову. Теперь он не плакал, а лишь изредка бесшумно вздыхал. Он по-прежнему видел осу, которая, оказавшись меж оконных рам, теперь тише жужжала, ленивее ходила по стёклам, реже совершая свои бессмысленные кульбиты. Парень, который наблюдал за Сомовым всё это утро, заговорил с ним:
— Ты чего влагу разводил?
Костик оторопел.
— Тебя спрашивают! – шумно шептал вчерашний сосед по автобусу.
— Да так, – неохотно ответил Костик.
— Из-за кино, что ли? Не бойся, я сегодня всё Обрубку расскажу.
— Кому?
— Вожатому. Зовут его: Сергей Обрубков. Мы с ним с первой смены знакомы. Я уже был здесь, в июне. И он-то, Обрубок, был нашим вожатым. Невзлюбил я его; он за моей Зинулей ухлёстывал, — была у нас Зина вожатой, славная такая девчонка, маленькая с красивыми ножками, студентка. Всё мне глазки строила. А пивень ревновал… Я ему морду разрисовал, вот, видишь, этой кисточкой, – парень высунул из-под одеяла кулак.

«Пудовый кулак, – завертелась мысль в голове Костика. — Внушительный кулачище, как у мужика. И это: "его Зинуля". Что он о себе воображает?!»

— Я тебя понял, пацан, – продолжал говорить сосед, — ты не из трепачей. Ведь ты не рассказал Обрубку про то, что это я пил пиво и дымил в автобусе. Я оценил, хоть и зря ты промолчал. Мне всё равно ничего не было бы, потому что директор лагеря — мой дядька. А бдительному Обрубку наказать кого-нибудь обязательно нужно, вот он и выбрал тебя — беззащитное существо. Но это он напрасно решил, что ты лёгкая закуска. Я ему не позволю тебя проглотить, потому что теперь мы — друзья, а это значит, что ты под моей гигидой…
— Под чем? – удивился Костик.
— Под соусом, ять. Под гигидой, балда! Был такой божок греческий, всюду с собой щит таскал, и назывался он — гигида.
— Бог или щит?
— Да не всё ли равно, когда в жизни чьё-то заступничество сильнее наказания, а оборона всегда выгоднее нападения? Уйди в защиту, как в боксе, а я за тебя буду кулаками махать. До конца смены ты под моим прикрытием. Понял?
— Да. Спасибо.
— Ну, ладно. Только не реви! Я этого не люблю. Слушай, за бетонным забором с колючей проволокой — расположен военный городок. В заборе есть одна удобная дырка, понял? Мы в прошлую смену с ребятами пробрались туда — в салдофонский рай. У военных, в их магазине, продают такие товары, которые ты в Москве никогда не найдёшь, разве только в этой… как её… в «Берёзке»: Мальборо, Хеннеси, Сперминт. Понимаешь, о чём я толкую?
— Нет, – оробел Костик.
— Сигареты, коньяк, жвачка. Понял теперь?
— Да.
— Как тебя звать-то, Касомов?
— Костя Сомов.
— Костя. Костик. Мамин хвостик. Будешь Сом! Так нормально.
— Сом, значит…
— А я — Гром. Серёга Громов. Всё просто. Так вот, там — за забором без денег делать нечего, но если разжиться рубликами, – парень хмыкнул, — то можно много чего купить. Коньяк, конечно, дорого, но сигареты можно. И жвачку. Я уже покупал. А деньги я у Обрубка… Ну, ты понимаешь: цап-царап. Или у дяди Вовы брал.
— У директора?
— У него родного! А если денег не было, то я воровал сигареты у вожатых. Они все ходили туда и покупали себе чевохот.
— Что они покупали?
— Чего хотели… Ну, ты балда!

          От всех этих разговоров у Костика на душе помрачнело. Но сосед по палате говорил без остановки:

— Тут Витёк есть, местный киномеханик. В его родной деревне, в Обуховке, он cлужит в милиции. Там он сержант, а здесь нам кино крутит. И в городке он бывает по работе; солдафоны, видишь ли, тоже кино любят, собаки. Так вот, мы прежде, в июне, уже засылали Витька в их магазин, и он приносил нам много чего интересного. Но он в лагере появляется не каждый день. Когда его не будет, мы с тобой за забор лазить будем. Через дыру. Деньги-то у тебя есть?
— Нет.
— Досадно. Кстати, наши — те, кто с первой смены — почти все здесь. Вон, Пятак, у окна дрыхнет. У двери — Смирный, Ляжка. Рядом с ними — Плат. В столовой мы все вместе сядем. Сдвинем из двух столов один и — вшестером будем, понял?
— А так можно? – удивился Костик.
— Так нужно. И повторяю, в кино ты у меня ходить будешь! – новый приятель самодовольно улыбнулся.

          По лагерю пронёсся сигнал подъёма — надсадный, с хрипотцой, будто кто-то трубил, сидя в глиняной амфоре. Палата начала мучительно оживать и вся вдруг всколыхнулась: пионеры заворочались, принялись потягиваться, зевать и кашлять. Зажёгся свет.
          Одним из первых спрыгнул с кровати сосед Костика, и в этот самый миг кто-то оглушительно рявкнул во всю глотку: «Второй отряд, выходим умываться и бегом на зар-р-р-ядку!» – это прорычал вожатый. — Так, Сомов, тебе, гляжу, особое приглашение