сказал я Трубину, — прошу тебя: прекратим говорить об этом…
Я был молод и мыслил простодушно, но по-настоящему искренно. С Трубиным честно делился своими убеждениями — то, о чём теперь едва ли рискнул бы сказать незнакомому человеку. О, молодость!
Помолчав, «свинопас» вскоре произнёс нараспев:
— Брат, я за любо-о-овь. Это такой ка-а-айф! – и после ещё одного громкого возгласа Трубин принялся читать обычную проповедь о божественной любви. Он рассказывал о всевидящем боге, о его терпеливом отношении к нам, людям, о том важном месте, которое занимает любовь во вселенной. Речь Трубина звучала так, словно он хотел призвать меня на богослужение. В нём начинал говорить пастор.
Я заметил, что Трубин любил читать проповеди. Меня они никак не впечатляли, но на некоторых женщин, в особенности на мою знакомую, Светлану Стефановну, его разговоры о боге производили сильное впечатление. Ротт, начав посещать храмы, покупала в церковных лавках свечки и иконки.
— Купила, вот, святую тётеньку! – сказала однажды Светлана Стефановна и показала мне картонную иконку.
Трубин сочинял стихи, но настоящие произведения — те, что он признавал достойными, — публиковал в районной газете, где проживал. Однажды я прочёл его новогоднее стихотворение: «Идёт год-бык. Держись, старик!» — это была первая строка астрологического стихотворного предсказания от автора.
В прошлом, — со слов Трубина, — работал он журналистом. От первого брака был у него взрослый сын, живший отдельно. Со второй женой он воспитывал трёх любимых дочерей. Две из них были, на первый взгляд, — подвижными и умненькими девочками. Было им по десять и восемь лет. Их старшая сестра Марина с двадцати лет жила с молодым человеком в их общей квартире и работала в шоу-бизнесе. Младшие же — Маша и Женя — частенько наведывались на «работу» к их отцу, выступая в роли массовки. Так это всё я видел тогда. Они-то — дочери, верные делу своего отца, — и канючили у своей матери купить им свинку, соблазняя тем самым детей из числа прохожих. И те докучали подобными просьбами уже своим родителям.
Его жена Наталья — психолог по профессии — тоже просила «предсказательницу» открыть тайны детской успеваемости в школе, опять-таки сея зёрна соблазна в пустых головах родителей сытых сверстников Маши и Жени, выходящих из «Макдоналдс».
— Головы пусты́, а животы полны́! Судьбы́ лежат листы, возьми их, разверни! – оглушала толпу своими выкриками шумная семейка.
Я обратил внимание, что Трубин никогда не водил дочерей в «Макдоналдс», не покупал им ничего из еды — ни датских хот-догов, ни чипсов, ни даже картошки из ларька «Крошка картошка», продаваемым поблизости. Девочки оставались почти голодными. По словам матери, они каждый день возвращались после школьных кружков — где занимались танцами, рисованием и лепкой на стекле — и мучимые голодом, долго ждали отца, пока тот завершит свой «рабочий день».
Как бы много ни зарабатывал Трубин к вечеру, он ни разу не купил семье еду на улице. Я лично никогда этого не замечал.
— Свой голод нужно везти домой! – говорил он дочерям. А мне объяснял: — По пути жрать и расхочется!
Однако Трубин порой проявлял неожиданную щедрость по отношению к чужим людям. Ко мне, в частности. Эта спонтанная жертвенность почему-то вызывала у меня тревогу. Инстинктивно я опасался её. Так однажды, когда Светлана и я снова оказались на Тверской, Трубин пригласил меня к себе домой. Он жил где-то на юго-восточной окраине Москвы, за пределами кольцевой автодороги.
— Купим пивка. Посидим, попьём, потом «заполируем» водочкой! – заулыбался пятидесятилетний мужчина с пушистой бородой.
Вихры его седеющих волос торчали из-под кожаной ковбойской шляпы. Ярко-красный жилет без рукавов был поверх салатовой куртки в жёлтую полоску. Броские голубые штаны он носил по образцу кавалерийских шаровар двадцатых годов — заправляя их низ в голенища сапог. Кожаные сапоги — «казаки» отличались высокой платформой с задранными острыми носами. Весь этот маскарадный наряд не шёл ни полноватой фигуре Трубина, ни его цыганской наружности. Лицо его было огромным и смуглым; большие глаза навыкат; мясистый нос с горбинкой, казалось, нависал над верхней губой.
В этот вечер он заработал гораздо больше обычного. Ни жены, ни дочек с ним не было, и он блаженно рассовывал по карманам пятисотрублёвые банкноты. Денежные пачки были значительными и, видимо, сумма заработка оказалась значительной.
— Избавься от своего дамского кортежа, – шепнул мне Трубин, — и айда ко мне, – он лукаво подмигнул мне. — Все мои девчонки уехали на дачу. Погуляем! – разгорячился он.
Мне не по душе была мысль о расставании со Светочкой, ставшей за последнее время моей близкой подругой. И само предложение поехать в гости к малознакомому человеку на окраину Москвы показалось мне подозрительным. К тому же, не утратила своей бдительности и моя нутряная осторожность.
— Кое-что вкусненькое у меня есть, – старался Трубин завлечь меня.
Это слово «вкусненькое» явно не имело отношения к кулинарии. И я не мог угадать, с чем он соотносил это словечко. Хоть и общались мы последние полгода, но этого «повара» я, по сути, не знал, и принять приглашения посетить его «кухню» никак не мог. Да и общаясь, мы разговаривали о чём, о ком? О боге. Для меня это совсем ничего не значило.
*
Однажды, выйдя из метро, я обнаружил, что Трубин отсутствует на своём обычном месте.
«Может быть, он болен?» – мелькнуло у меня в мыслях.
Лето разгоняло ветра́ми перьевые облачка над крышами домов. Тёплый август привлекал на Тверскую множество людей…
Приметил я среди праздно слоняющегося народа и дочерей Александра. У старшей Маши я спросил об отце.
— Он сегодня тут не появится, – сказала худенькая рыжеволосая девочка с большими чёрными глазами и еврейским веснушчатым носом. На этот раз Маша казалась какой-то встревоженной, почти испуганной.
Едва лишь я отошёл от девочки, как кто-то вдруг подхватил меня под руку. Обернувшись, я увидел серое лицо взъерошенного человека, улыбающегося мне перекошенным ртом. Синяя куртка, стянутая лямками рюкзачка, обтягивала тело «гуманоида». Так пришельцев и рисуют: что-то худое, большеголовое с длинными пальцами рук. У человечка почти не было шеи, а были лишь вздутые яремные вены под расстёгнутым воротом рубашки. Обветренные губы, шелушащаяся красная кожа щёк, бледное лицо и прозрачные, как стекло, голубые глаза.
— Здоро́во, Костэ́н! – выпалил «инопланетянин».
Боря Каниев. Именно это студенческое «Костэн» мгновенно всё прояснило. В бледном лице обладателя растрёпанной причёски тут же проступили знакомые черты Борца. Мы учились вместе на педиатрическом факультете в одной группе. По нашей былой привычке мы искажали имена друг друга.
— Бо́рец, привет!
— Ты глухой, не слышишь совсем?!
— Наверное, задумался.
— Ищешь Лёху? – спросил Борис и, не дождавшись моего ответа, сказал: — Боров сегодня на Арбате. На Тверской нынче шухер.
Каниев, наверное, заметил меня задолго до этого, и некоторое время просто следил за мной, не подходя ближе.
— Ты тоже его знаешь? – изумился я столь странному совпадению. — Как мал мир! – радостно воскликнул я. — Почему, Боров?
— Его тут всякий торчок знает, – с какой-то грустью произнёс Борис. — Костэн, ты давно на игле? – от этого вопроса вдруг всё во мне перевернулось. Я мгновенно понял, что раб и на вольном видит цепи. А Борька больше не был свободным человеком, так как последние семь лет страдал наркотической зависимостью.
Героин, в частности, он принимал последние пару месяцев регулярно. Работая в частном медицинском центре, он до поры оставался социально адаптированным: имел клиентов и считался блестящим специалистом по иглорефлексотерапии. Однако в итоге потерял работу и даже временно стал закладчиком, еле избежав тюремного заключения.
Женат он был дважды; вторая супруга также была зависимой. Именно она познакомила Бориса с Трубиным — профессионалом в сфере распространения, обладавшего широкими связями и надёжной сетью сбыта. Постоянные посетители называли Трубина просто — Боров.
— И «Мэри» нет? – Бориса начинало трясти. — Может быть, «Люся» есть, Костэн? – тревожно спросил он. — Ты совсем не в теме?
— Совсем, Борец!
— И шустри́ла пустая, – выговорил он, кивнув в сторону Маши. Старша́я обыкновенно «Федю» держит на крайняк, а сегодня никакая!
Я начинал упускать суть разговора, мало понимая сленг, но угадал точно: это был лексикон искушённого наркозависимого человека. И им был Борис Каниев.
— Ладно, Костэн, рвану на Арбат за «медленным», – пробубнил он, вертя головой по сторонам и шмыгая носом. — Пока не сломало, начну гонять! А то кума́рить начинает, – малопонятно выразился Борис. — А, увидев тебя, я-то обрадовался: думал угостишь чем! А ты обломал, Костэн, – ухмыльнулся Борька.
— Иди к чёрту! – я от души сказал ему.
Солнце клонилось к закату. Тверская оживала, уже давно поглотив Каниева; он исчез, растворился в жаркой летней мгле города.
На деревьях зеленела листва, и её ласкал лёгкий ветерок. Внутри же меня всё похолодело, будто бы во мне, каким-то непостижимым образом, насупила зима. Мрачные мысли, тяжелые, как ледяные сосульки, сжимали сердце и снежные комья падали внутри меня, сплетаясь в тяжёлую, белую массу, которая через миг превратилась в серую, липкую жижу.
И всё во мне теперь перевернулось вверх дном. Припомнилось мне одно японское трёхстишие. Древний как жизнь стих теперь соответствовал моему умонастроению:
«Поник головой до земли, словно весь мир, опрокинутый вверх дном, придавленный снегом бамбук».
Этим бамбуком теперь и был я: тридцатилетний врач, мысленным взором видевший иначе теперь всех трубинских «искателей знаков судьбы» — всех покупателей Борова.
Я вспомнил бледную девчонку с трясущимися руками. Понимал теперь, что весь аттракцион с грызуном в лотерейном барабане — существовал только для отвода глаз. Понимал теперь, что́ каждый из них — покупатель и продавец — рассовывали друг другу по карманам: деньги и описание местоположения «чеков».
«Свитки провидения» служили ориентирами мест тайного хранения наркотических веществ — закладок. Дочки Трубина размещали под лавками возле фонтана пакетики с порошком, — как рассказал Борис, — и клиенты находили их точно и в оговорённое время. Обнаружив, они спешили в одну из кабинок туалета «Макдоналдс». Бежала туда и трясущаяся девчонка на своих худеньких ножках. Сотни таких девчонок. Спешил и иной бледный парень с красными глазами. Сотни таких мальчишек. Каждый из этих клиентов Борова — организатора цирка с морской свинкой и «проповедника слово божьего» — был жестоко зависим от угощений «повара» с Тверской. От всех его «вкусняшек».
Теперь всё это осознав и стоя на центральной московской улице, я продрог в тепле летнего ве́чера так, как никогда прежде не замерзал ни в одну из зим.
