Мауэрбауэрторихкейдж

Вечер, но темно как ночью. Горят желтые фонари. В детстве одному такому фонарю я писала стихи. Он горел мне в окно и не давал уснуть. Мешали ещё и тревожные мысли, но взгляд падал на него, и он был виноват во всем.
Звук собственных каблуков. Меня вроде как ждет приключение. Страх и адреналин окутывают сознание. Впервые еду куда-то одна, мне больше не нужно никого уговаривать пойти со мной, просто иду одна. Одно одиночество навстречу с другими.
Раньше ходила на подобные мероприятия с лучшей подругой, но она постепенно перестала быть лучшей и потом вовсе перестала быть подругой.
Школьная знакомая превратилась в лучшую подругу, за мгновение, как стала опять чужой. Как мы стали ближе? Меня надо было спасать от несчастной любви. В этой любви я выразила всю боль, что мне досталась от развода родителей: и страх быть брошенной, и обиду на весь мир, много ещё что. Помню, как я решала влюбиться в него. Сидела на лекции, и передо мной расположились две мои пассии — брюнет и блондин, прямо как в сериале. Одинаково красивые, юные и прекрасные. И я сижу и думаю, кого бы мне выбрать. Решение было основано на каких-то очень инфантильных умозаключениях, и я выбрала влюбиться в блондина. Вспомнила! Брюнет нравился моей подруге, и я уступила. Я так люблю уступать. Жёлтые фонари закончились, и я спустилась в подземелье. В полупустом вагоне поезда свет бил в лицо. И не было и намека, что уже глубокий вечер.

Почему не сложилось? Потому что и не должно было сложиться. У меня не было переживаний по поводу развода родителей. А он был фееричный. Оры, крики, потом папа исчез, и до него было не дозвониться. Через какое-то время он объявился, конечно же. Они собрались всё делить через суд. Потом передумали. О! А ещё они передавали ругательства друг другу через меня. Все эмоции я прятала под своей неудачной влюбленностью. Не хотела думать о родителях и думала о блондине.

Помню, как сидела у подруги на диване и рассказывала о своих чувствах к нему, и как мне плохо, и что я вижу его каждый день, и хочу, и не хочу его видеть. Она утешала меня и чувствовала себя нужной. С тех пор мы начали общаться.
Мы очень хорошо сходились на хобби, где она меня превосходила и могла помогать и учить. Как только мой уровень становился больше, ей становилось со мной не очень интересно.

Объявили мою станцию, и я вышла. Я была на каблуках, и хоть эскалатор был пустым, решила стоять, разглядывая белые стены и советские лампочки. Наверное, я не очень полноценный человек, и пойти куда-то одной мне казалось нереальной задачей. И нужен был другой человек для прикрытия от внешней угрозы. Но это не значило, что я неискренна в дружбе. Или значило? 
Обидно было даже не просто то, что со мной перестали общаться, а то что мне ничего не объяснили. Меня просто выкинули, как ненужную вещь на помойку. Почему? Что я сделала не так? Что во мне не так? Может, в моем характере? Много лет ломала голову и хоронила эти вопросы без ответа в моей голове, душе, памяти.

Помню, как она начала встречаться со своим будущем мудаком. (Поправочка: мудак потому, что так и не женился на ней и даже не съехался, хотя у них общий ребенок. Потому что изменяет ей и будет так, пока не отсохнет у него кое-что). 
Так вот, встречает она его, и я даже сама подтолкнула её на эти отношения, мол, от предыдущего передохнешь. И что она делает? Начинает влюбляться, не разобравшись, кто он и что он. Мы были молоды. Почему нет? 
Моя подруга отличалась постоянством. Она большую часть жизни проработала на одной отвратной работе и встречалась с одним и тем же мудаком.
Мы были очень близки, и я очень зла на неё, за её предательство. И самое печальное, что этого не изменишь. Даже если она сейчас кинет полцарства мне в ноги и себя в придачу с воплями: «Прости» — этой дружбы нельзя воскресить, ибо она отравлена ядом безмолвного отвержения. Сделав пересадку на другую станцию, я стояла на платформе с ещё парой странных пассажиров. Я сложила руки впереди и держала сумку. Полы пальто начали колыхаться от проезжающего поезда. 

Уже после нашего разрыва я видела её высохшей и постаревшей, в красивом плаще и с красными губами. Тогда я подумала, что этот цвет так старит её, но это был не цвет, это был мудак рядом. Она была бледной и какой-то серой. И я не в силах изменить это и даже сказать это ей. Из прекрасной юной цветущей девочки она превратилась в травмированного серого человека, не желающего что-то менять.
Мне её не хватает, и одновременно она была бы сейчас лишней. Я скучаю, но мне совершенно нечего наверстывать. Я вышла на воздух и вздохнула. Было свежо, мокро и холодно. А вдали играла знакомая музыка.